Звезда Сена Аревшатяна

Архив 201419/08/2014

Недавняя смерть крупнейшего ученого, академика Сена Аревшатяна, несомненно, большая потеря для армянской науки. В известной степени невосполнимая. Почти шесть десятилетий он посвятил изучению истории классической армянской философии, причем с абсолютной всеохватывающей преданностью однажды выбранному пути. Едва ли не с университетской скамьи. Его деятельность была исключительно плодотворной и как ученого, и как научного сотрудника Матенадарана, а позже, с 1982, его директора.

Он руководил им целых 25 лет, в течение которых Институт древних рукописей обрел новые качественные черты, обогатился полутора тысячью манускриптами, множеством редчайших книг, документов. Сен Аревшатян смог без потерь сохранить Матенадаран в “нехорошие” 90-е годы, когда многие научные учреждения или исчезли, или изменились до неузнаваемости.

Вклад Сена Аревшатяна в науку исключительно велик, достаточно сказать, что им написано более 150 научных работ, среди которых три десятка монографий, представляющих исключительную интеллектуальную ценность. Центральной частью научной деятельности Сена Аревшатяна при всей многогранности его научных интересов явилось всестороннее изучение древней и средневековой армянской философии, а в целом национальной культуры, духовной в частности. Такую огромную работу мог проделать только такой самозабвенно преданный науке и своей земле человек, как Аревшатян. В нем замечательно сочетались историк и филолог, языковед и этнограф. Казалось, его знания были безграничны.
Вершиной научной деятельности Сена Аревшатяна стало исследование мыслителя и философа V века Давида Анахта и его наследия. В течение двадцати лет ученый издал три главнейшие работы Анахта. Издал — это значит изучил и проанализировал древние тексты, снабдил их подробными комментариями и примечаниями. Параллельно перевел на русский язык. Позднее был издан на современном армянском языке однотомник Анахта. К 1500-летию великого Давида Сен Аревшатян издал четыре тома его трудов. Масштабное празднование юбилея стало своеобразным признанием интеллектуальной и патриотической деятельности Сена Аревшатяна.
В этом худощавом, внешне аскетическом человеке таилась не только неистощимая энергия ученого, но также богатая, щедрая душа, человеческое тепло и обаяние, в чем могли убедиться все, кто с ним общался. Начиная с сотрудников Матенадарана, студентов, коллег — отечественных и зарубежных — и вплоть до самых высоких гостей, посещающих Матенадаран — знак и образ научной и духовной Армении. Среди тех, кто искренне опечален уходом их жизни Сена Аревшатяна, известный писатель, популяризатор армянской культуры Ким Бакши. “НВ” связалось с Кимом Наумовичем — он поделился своими чувствами и мыслями об ученом.

Мой добрый
и солнечный друг

…Не стало моего большого друга Сена Суреновича. Это, конечно, не только мое личное горе, не только моя утрата. Это огромная потеря для армянской науки. Несомненно, появятся когда-нибудь, через десятилетия, молодые ученые, знающие армянские манускрипты — основу основ арменистики, армянской истории и культуры. Появятся. Но я хочу указать на его особую роль как ученого, как одного из создателей современного Матенадарана.
Выдающейся научной заслугой Сена Аревшатяна я считаю перевод вместе с супругой трудов Агатангехоса. Перевод древнейшего текста — это не перевод стихов. Вначале ему пришлось создать словарь памятника и только потом начать перевод великого историко-литературного памятника. До Сена Аревшатяна никто сделать перевода не смог, это оказалось под силу именно ему. Поистине научным и патриотическим подвигом Сена Аревшатяна явилось изучение в течение многих лет наследия армянского философа Давида Анахта, перевод на русский язык, его представление международной научной общественности.
У меня особое отношение к Сену Суреновичу. Когда полвека назад я благодаря судьбе впервые оказался в Армении, в Ереване, то, разумеется, сразу же пошел в Матенадаран. Так уж сложилось, что первым, с кем я там встретился, был Сен Суренович. Он восторженно и с любовью показал мне экспозицию, хранилища, реставрационные мастерские и, как оказалось, навсегда заразил меня Арменией. Так что Матенадаран, древнюю армянскую культуру я получил лично от Аревшатяна. Я запомнил его прекрасный русский язык, его поразительно глубокие многосторонние знания. Казалось, в нем сфокусировались столетия армянской истории и культуры. С годами я убедился, что он сочетал в себе историка, культуролога, языковеда и филолога.
Вскоре я выпустил в Москве свою первую армянскую книгу “Орел и меч”, для которой Сен Суренович написал великолепное предисловие, чем в немалой степени содействовал успеху книги. Так он стал крестным отцом моей армянскости. С тех самых дней он был моим другом целых 50 лет. Каждое мое путешествие, связанное с поисками армянских манускриптов — например, в Венецию, Париж или Исфаган, — непременно начиналось с консультаций, очень полезных советов и наконец напутствий Сена Суреновича. А как искренне и деятельно Сен Суренович помог нам с Овиком Ахвердяном, когда мы работали над фильмом “Матенадаран”. Он делал намного больше, чем полагалось научному консультанту. Он был добрым, солнечным другом, который освещал своих близких, всех, кто с ним общался. Очевидно, что именно такой человек должен был носить фамилию Аревшатян. Арев — солнце, шат — много.
У меня всегда было такое ощущение, что Сен Суренович меня любил. О моей к нему любви как к человеку, личности и ученому и говорить не нужно. Я чувствовал, что он рядом со мной, что бы со мной ни происходило — выходила ли книга, награждали ли, — всегда. И я в свою очередь по мере возможности поддерживал его. Особенно когда несколько лет назад была развязана кампания в связи с оцифровкой рукописей Матенадарана.
Несправедливо и больно, что он ушел, мой добрый и солнечный друг. Очень больно…

Два непобедимых философа

Эссе Кима Бакши, посвященное Сену Аревшатяну и его главному герою — Давиду Анахту

Сен Суренович Аревшатян… Наверное, всегда буду помнить о том, что в самый первый приезд в Армению я из его рук принял ту первую порцию мудрости, имя которой Матенадаран. Вот ведь как бывает… Я тогда и знать не знал, и ведать не ведал, что этот благотворный бальзам, это лекарство, приносящее душевные силы, я буду принимать потом всю жизнь.
Сен Аревшатян — ныне академик, директор Матенадарана. И как главному специалисту в Армении по философии Средневековья хочу высказать несколько соображений, пришедших мне в голову, может быть, они покажутся любопытными.
В середине июня 1999-го я провел вечер в разговорах с профессором из Бостона, специалистом по армянской (и не только армянской) средневековой культуре. И хотя я просил ее говорить помедленнее, чтобы все понять, она (эта немолодая, но по-американски энергичная женщина) скоро забывала о моей просьбе и продолжала убивать меня своим гарвардским английским. А в какой-то момент я вообще перестал ее понимать, потому что в ее речи постоянно звучало какое-то непривычное для моего уха имя.
Только оказавшись один, я разобрался, что речь-то шла о Боэции — великом западном ученом (Y-YI века), философе, которого называют “последний римлянин”. Он был наследником античной культуры, поставил перед собой задачу сохранить ее в варварской Европе будущих поколений. Сохранить для них Платона, Аристотеля…
И правда: на протяжении тысячи с лишком лет на Западе Боэций останется “отцом философов”, учителем мудрости, непререкаемым авторитетом.
Его поминает Данте в “Божественной комедии”, им восхищались Петрарка и Бокаччо. Глубокое влияние Боэция испытали такие христианские мыслители, как Альберт Великий и Фома Аквинский, такие ученые, как Иоганн Кеплер и Галилео Галилей. Мотивы Боэция звучат у Шекспира — и так постепенно эхо его трудов доходит до западного сознания Нового времени, до Анатоля Франса, например.
Почему же мы так мало знаем о столь выдающемся человеке? Объяснение все в том же железном занавесе, он не только заслонял от нас реальности Запада, но и ограничивал наш кругозор, в том числе лишил нас Боэция.
Я насколько мог, углубленно знакомился с ним перед поездкой в Италию, в Равенну, где он был премьер-министром Теодориха, короля остготов. Тому моему увлечению минуло лет десять, и вот моя собеседница неожиданно завела разговор о Боэции…
На следующий день я получил от нее “меморандум”, листок исписанной бумаги. В нем были потрясающе интересные сведения о Боэции и об армянах, о чем скажу немного позже.
Ненадолго приехав в Москву, я продолжал думать о Боэции в связи с тем новым, что узнал о нем, вспоминал мозаики Равенны, их изумрудный, малахитовый колорит.
Мне хотелось взглянуть на мир его глазами, представить, что мы могли видеть оба — Боэций в YI и я в XX веке. Может быть, Мавзолей Галлы Плацидии, сестры двух императоров и наложницы вождя остготов, после бурной, полной приключений жизни она была похоронена в Равенне…
Ее мавзолей внешне — небольшой дом под красной черепицей и невзрачной каменной кладкой, а внутри — блещущий золотыми фонами Космос, с мозаичной синевой звездного неба, с легкими, парящими фигурами апостолов на стенах. И фигурой Христа — Пастыря доброго в окружении своего верного стада.
Это было новое духовное искусство и новая христианская эстетика. И само противопоставление скромного внешнего вида мавзолея — красоте, блеску, богатству внутри в сознании верующих символизировало христианина, скромного, незаметного, но внутренне богатого, с частицей божественного огня в душе.
Это все видел Боэций, любитель римской старины, знаток эстетики. Он понимал, что мир величественной императорской красоты Рима, как и римских доблестей, безвозвратно ушел, погрузился в небытие. Все свободное от государственных занятий время он проводил за чтением античных манускриптов, диктовал свои философские сочинения, охотно переводил на латынь с греческого своих любимых авторов.
Он был свободно вхож во дворец короля Теодориха, был ему близким советчиком, казалось, пользовался абсолютным доверием. Накануне ареста он был на вершине славы, богатства и власти. Проклятая Фортуна! Злобные наветы завистников, предательство доверенных людей, лжесвидетельство…
В год казни Боэция, в 525 году, была заложена церковь Сан Витале, великое творение христианского зодчества. Но и самому Теодориху не суждено было ее увидеть завершенной, он умер в 526-м, по слухам, горько пожалевший о Боэции, потрясенный своей несправедливостью.
Все это припомнилось мне, когда я просматривал свои старые записи. И вот, представляя себе Боэция, его труды и увлечения, время, когда он жил, в какой-то момент я вдруг ощутил, что в памяти постоянно возникает какая-то параллельная структура, какое-то имя, словно бы что-то подобное я уже читал и совсем о другом человеке.
И скоро я догадался, что этот человек Давид Анахт — Давид Непобедимый, основоположник философии в Армении. Освежив в своей памяти работы Сена Аревшатяна, исследователя Анахта, переводчика его на русский язык, перечитав труды самого философа, я убедился, насколько близко друг от друга шли два великих мыслителя — один в Риме и Равенне, другой — в Армении. Как же никто до сих пор не обратил на это внимание!
Впрочем, обратил. Сен Аревшатян потом сказал мне, что тоже думал об этом, заметил сходство, но не оформил это в научную работу, не опубликовал.

Итак, Давид Анахт и Боэций. Начнем с того, что они современники, у Давида время жизни — конец Y-YI век, для Боэция — 480-525 гг. Далее — учились они в одном месте. Про Давида твердо известно, что это была Александрия, тогда интеллектуальный центр мира. Известно также, что Давид затем завершал свое образование и долгое время преподавал в Афинах.
И Боэций, как предполагают исследователи, примерно в то же самое время учился в Александрии и затем был в Афинах. Может быть, они были даже знакомы, слушали беседы одних и тех же преподавателей, а в Афинах участвовали в одних и тех же философских диспутах. Такое предположение нельзя доказать или опровергнуть.
Но близость их совсем не в том. Оба были философы неоплатоники. У обоих обостренный интерес к Аристотелю. Оба переводили его с греческого на соответственно латынь и армянский. И вот еще в какой трогательной детали есть совпадение. Делая свои переводы, Боэций приспосабливал латынь так, чтобы она могла передать глубину Платона и Аристотеля, вырабатывал латинскую терминологию. Буквально то же делал Давид Анахт с армянским языком. Продолжая традиции грекофильской школы, он вырабатывал способность родного языка передавать философские богатства.
Теперь о трудах самих философов. Такое впечатление, что они встретились и составили единую программу. Боэций написал Комментарий к “Категориям” Аристотеля. Давид написал Толкование “Аналитики” Аристотеля. Боэций создал Комментарий к “Введению” философа неоплатоника Порфирия, Давид же — Анализ того же “Введения” того же Порфирия.
Не имею возможности углубляться в само философское содержание их работ, но и здесь параллели многочисленны и очень убедительны, хотя Анахт и Боэций были оригинальными мыслителями и один на другого никак не влиял.
Глубокая причина близких совпадениий, конечно, в том, что оба философа жили в одно время и перед ними стояли сходные задачи. Боэций видел начавшийся упадок образованности, наступление варварства в Европе. Уже в его время знание греческого стало на Западе великой редкостью, читать в подлиннике Платона и Аристотеля уже редко кто мог — они не были переведены на латынь, а именно латынь становилась языком культуры для Западного мира. Поэтому Боэций поставил перед собой грандиозную задачу — перевести все сочинения этих философов. Он стремился к тому, чтобы торжествующее повсеместно христианство не превратилось в варварский культ, было облагорожено идеями неоплатоников.
Неоплатонизм стал последним великим философским течением на закате античности, и это была не просто абстрактная логическая схема, отвлеченное любомудрие, неоплатонизм — это целое мировоззрение, отвечавшее на глубокие вопросы жизни. Но эта философия стала не только прощанием с блистательным прошлым, она была воспринята христианством и долгие века служила защитой от темноты и мракобесия, отстаивала права человеческого разума.
Но чтобы это свершилось на Западе, потребовался духовный труд многих христианских мыслителей. И не только труд, но и часто жертва, самопожертвование. И у истока этого великого дела стоял Боэций.
У тех же истоков в Армении стоял Давид Непобедимый.
Он вернулся из Афин, стал писать свои сочинения на родном языке. Армения — это не Рим с его философскими традициями, в ней не было ни Сенеки, ни Марка Аврелия. И хотя к моменту приезда Давида была уже переведена богатая богословская литература, и армянские авторы сделали первые смелые шаги, именно Давид заложил прочное, можно сказать фундаментальное философское основание в армянскую культуру.
Мы знаем, что развитие Армении как государства не раз прерывалось, а народ веками подвергался невиданным на Западе бедствиям, но животворный источник Давида Анахта продолжал свое истечение в творчестве далеких от него по времени армянских философов, достаточно назвать Григора Магистроса, Ованеса Имастасера и Григория Татеваци.
Давид Анахт направил духовное развитие Армении по пути, обогащенному античной мудростью. И не одной только Армении, но, как прекрасно показал тот же Сен Аревшатян на многих примерах, это относится в значительной мере к огромному арабскому миру и еще шире — к миру ислама, вообще Востоку… То же можно сказать о Боэции по отношению к европейскому Западу.

Теперь о “меморандуме” профессора из Бостона. Она пишет, что некий молодой ученый по фамилии Маршалл только что защитил диссертацию, в которой, в частности, доказывает, что у Боэция были… армянские корни.
Я уже привык к любимой теме многих армянских сочинений и особенно застольных разговоров на тему — и тот армянин, и этот, везде армяне… Я понимаю, что это своеобразная форма самоутверждения рассеянного народа — повсюду искать свои корни. Но Маршалл явно не армянин.
Так вот этот молодой ученый нашел, что имя отца Боэция было Нерсес. Он занимал высокий административный пост в Риме и рано умер. Да и сам Боэций, по мнению диссертанта, был небезразличен к армянской теме и был связан с Византией, где в духовных и в административных кругах было немало армян. И даже целые императорские династии имели армянские корни. И казнили-то Боэция по подозрению в связях с Византией, врагом короля остготов.
Так мое сближение Боэция с Давидом Анахтом получило пусть незначительный, но любопытный армянский аргумент.
Много неясного в конце жизни Давида Анахта. В результате каких-то злых наветов он был сослан или вынужден бежать на север Армении, где, по некоторым данным, окончил жизнь в Ахпатском монастыре. Был ли он туда заточен или добровольно затворился в монастырские стены?.. О чем думал, что пережил там этот воспитанник Александрии и Афин, этот мыслитель, как вешним воздухом, переполненный античностью? Чем утешался, чем укреплял свои силы?.. И здесь я снова невольно обращаюсь мыслями к судьбе Боэция.
Томясь в заключении больше года, ожидая казни, он написал пронзительное по своей эмоциональной силе, мудрое и, пожалуй, самое знаменитое свое сочинение “Об утешении философией”. Он начал со своей личной судьбы, громко сказал о тщете власти, славы и богатства. А утешение даже в таком безнадежном положении, как у него, он призвал находить в вечном искании истины. Нравственное совершенствование, философское проникновение в суть мира и Бога. Он противопоставил мечу, грозящему смертью.
Так он сам утешился в своей несчастной судьбе и нам указал верный путь.
Подготовил
Карэн Микаэлян

На снимках: миниатюра с изображением Давида Анахта; старые друзья Ким Бакши и Сен Аревшатян; директор Матенадарана  и высокий гость — Владимир Путин.