“Земли нет — мы идем по телам”

Архив 201711/02/2017

73 года назад была снята блокада героического Ленинграда

Этот город Гитлер хотел стереть с лица земли. Без малого 900 дней и ночей длилась навсегда вошедшая в историю человечества блокада Ленинграда. Существование в гитлеровском кольце — неоспоримый символ мужества горожан (ниже публикуются малоизвестные факты блокадной эпопеи).

От голода, холода, бомбежек и репрессий погибли около миллиона ленинградцев, но город не сдался. Дорогой ценой, ценой неслыханных испытаний. Настолько неслыханных, что многое о блокаде еще долго было закрыто цензурой… Среди сотен тысяч жителей города было немало наших соотечественников. Они тоже пухли от голода и испытывали блокадные ужасы наравне со всеми. Боролись и умирали. На Пискаревском кладбище есть и их имена. Одним из несомненных героев, знаковых, стал прославленный ученый, директор Эрмитажа академик Иосиф Орбели. Во многом именно благодаря его усилиям и воле были спасены сокровища этого музея. Вот строчки из воспоминаний И.Орбели: “В тиши и мраке глубокого бомбоубежища Эрмитажа мы думали о возможно лучшем обеспечении целости многих тысяч памятников искусства, перенесенных из музея в более укрытые части громадного музея. Постоянно думалось и о тех бесчисленных сокровищах, которые были отправлены в тыл…” Ни на день не покинули осажденный город врачи, бесстрашные сестры Лалаянц. Любимец балтийских летчиков, дважды Герой Советского Союза Нельсон Степанян принимал участие в многочисленных воздушных боях под Ленинградом… Петербург в очередной раз отмечает великую дату вне зависимости от того, насколько она «круглая». Это и наша дата — дата величия человеческого духа, духа советских людей, сокрушивших фашизм. К тому же мы знаем что такое блокада…

 

 

Пульс осажденного города

8 сентября 1941 года, в продолжение наступления фашистской армии, был захвачен город Шлиссельбург, таким образом кольцо блокады замкнулось. В первые дни мало кто верил в серьёзность ситуации, но многие жители города начали основательно готовиться к осаде: буквально за несколько часов из сберкасс были изъяты все сбережения, магазины опустели, было скуплено всё, что только возможно. Эвакуироваться удалось далеко не всем, когда начались систематические обстрелы, а начались они сразу же, в сентябре, пути для эвакуации были уже отрезаны. Существует мнение, что именно пожар, произошедший в первый день блокады Ленинграда на бадаевских складах — в хранилище стратегических запасов города — спровоцировал страшный голод блокадных дней. Однако рассекреченные документы дают несколько иную информацию: оказывается, как такового “стратегического запаса” не существовало, так как в условиях начавшейся войны создать большой запас для такого огромного города, каким был Ленинград (в нём проживало около 3 миллионов человек), не представлялось возможным, поэтому город питался привозными продуктами, а существующих запасов хватило бы лишь на неделю. Буквально с первых дней блокады были введены продовольственные карточки, закрыты школы, ввелась военная цензура: были запрещены любые вложения в письма, а послания, содержащие упаднические настроения, изымались.

С первых дней блокады своё опасное и важное дело начала Дорога Жизни — пульс блокадного Ленинграда. Летом — водный, а зимой — ледовый путь, соединяющий Ленинград с “большой землёй” по Ладожскому озеру. 12 сентября 1941 года в город по этому пути пришли первые баржи с продовольствием, и до поздней осени, пока штормы не сделали судоходство невозможным, по Дороге Жизни шли баржи. Каждый их рейс был подвигом — вражеская авиация беспрестанно совершала свои бандитские налёты, погодные условия часто тоже были не на руку морякам — баржи продолжали свои рейсы даже поздней осенью, до самого появления льда, когда навигация уже в принципе невозможна. 20 ноября на лёд Ладожского озера спустился первый конно-санный обоз. Чуть позже по ледовой Дороге Жизни пошли грузовики. Лёд был очень тонким, несмотря на то, что грузовик вёз только 2-3 мешка с продовольствием, лёд проламывался, и нередки были случаи, когда грузовики тонули. С риском для жизни водители продолжали свои смертельно опасные рейсы до самой весны. Военно-автомобильная дорога №101, как назвали эту трассу, позволила увеличить хлебный паёк и эвакуировать большое количество людей. Оборвать эту нить, связывающую блокадный город со страной, немцы стремились постоянно, но благодаря мужеству и силе духа ленинградцев Дорога Жизни жила сама и дарила жизнь великому городу. Дорога Жизни спасла тысячи жизней. Ленинградцы всеми силами старались выжить и не дать умереть родному городу. Мало того: Ленинград помогал армии, выпуская военную продукцию — заводы продолжали работать и в таких условиях. Восстанавливали свою деятельность театры и музеи. Это было необходимо — доказать врагу, а главное, самим себе: блокада Ленинграда не убьёт город, он продолжает жить! Один из ярких примеров поразительной самоотверженности и любви к Родине, жизни, родному городу является история создания во время блокады симфонии Д.Шостаковича, названной позже “Ленинградской”. Вернее, композитор начал её писать в Ленинграде, а закончил уже в эвакуации. Когда партитура была готова, её доставили в осаждённый город. К тому времени в Ленинграде уже возобновил свою деятельность симфонический оркестр. В день концерта, чтобы вражеские налёты не могли его сорвать, артиллерия не подпустила к городу ни одного фашистского самолета! Все блокадные дни работало городское радио, которое было для всех ленинградцев не только живительным родником информации, но и просто символом продолжающейся жизни.

 

НА ФРОНТ С ГОЛЫМИ РУКАМИ

Ленинградский плакат осени 1941-го: “Товарищ! Вступай в ряды народного ополчения. Винтовку добудешь в бою”. Так, с голыми руками, шел на фронт знаменитый Ижорский батальон. В 1941-м на 30 ополченцев — 1 винтовка. В ополчение шли тысячами — в искреннем порыве защитить родную страну, родной город: “Прошу направить меня добровольцем на фронт. Нельзя оставаться равнодушным и смотреть на зарвавшегося врага так просто. Он коварный и лезет вперед. А потому прошу не оставлять моей просьбы: Клич вождя и отца товарища Сталина зовет вперед. Я не жалею своей жизни за Родину, за Сталина. Пятое июля 1941 года”…

Поначалу создание народного ополчения не было разрешено. Власти считали, что нельзя сеять панику. Войну, по расчетам наших военных стратегов, должна была закончить в течение нескольких месяцев действующая армия. Расчеты не оправдались, ополчение потребовалось. К тому времени, как Кремль дал свое разрешение, в Ленинграде уже были сформированы три ополченческие бригады. Но об этом не разрешалось говорить.


“ЗЕМЛИ НЕТ — МЫ ИДЕМ ПО ТЕЛАМ”

В Ставку Главнокомандующего о блокаде не докладывали почти две недели. Боялись. Считали, что быстро прорвут кольцо и доложат Сталину об успешном дезавуировании фашистской провокации. Гитлеровцы шли с катастрофической быстротой, но паники в городе не было. Эвакуироваться поначалу никто не стремился. Об этом сообщали Сталину — как о свидетельстве патриотизма и веры в силу партии и ее военного гения.

Все знают о “прочной обороне и позиционной войне”, о трех линиях обороны вокруг Ленинграда и о Пулковских высотах… И практически ничего — о безуспешных попытках разомкнуть кольцо немецких войск.

Первая попытка была предпринята еще в сентябре 41-го. Второй ударной армии было приказано прорвать блокаду в районе Мги. План “спецоперации” наметили впопыхах. Во второй ударной практически не было дальнобойных орудий и боеприпасов. Командовать армией вместо заболевшего командарма Клыкова Сталин назначил генерала-предателя Власова. Более 60 тысяч человек попали в окружение. Приказ Ставки: рассредоточиться и выйти к своим. Как могли десятки тысяч безоружных, голодных (рацион бойца составлял 50 граммов хлеба, ели лягушек и кору) солдат “рассеяться” и пройти сквозь плотно наступающие вражеские войска?! “Под ногами началось какое-то месиво, как густое болото. Я был уже в полузабытьи и не смотрел вниз. А когда взглянул под ноги, увидел — земли нет, мы идем по телам”, — это воспоминания бойца второй ударной. Фашистские сводки информируют, что в районе Мясного Бора пришлось создать госпиталь для солдат вермахта, сотнями терявших рассудок.

 

 

СВОДКИ НАСТРОЕНИЙ

В сборнике “В тисках голода. Блокада Ленинграда в документах германских спецслужб и НКВД”, выпущенном издательством “Европейский дом”, впервые опубликованы имевшие гриф “совершенно секретно” донесения фашистских и советских спецслужб о блокаде.

Составитель сборника петербургский историк Никита Ломагин работал при содействии сотрудников УФСБ РФ, поставив цель “ввести в научный оборот новый массив документов”. Опубликованные документы НКВД и спецслужб вермахта в целом посвящены политической ситуации в городе, настроениям горожан, информации о руководстве города.

“Население города находится под влиянием пропаганды устрашения, которую проводит Коммунистическая партия… Коммунистическая партия работает, проводя собрания, занимаясь индивидуальным террором”, — 21 сентября 1941, военная разведка группы армий “Север”.

Ежемесячно органы НКВД вербовали до полутора тысяч новых агентов. Стимул для сотрудничества с органами — шанс выжить, получив дополнительный паек.

Март 1942 года. “В столовую зашел мужчина лет сорока и, простояв в очереди около двух часов, получил по карточкам по две порции супа и каши. Суп ему удалось съесть. А каша осталась. Он умер, сидя за столом. Публика не расходилась: всех интересовало, кому достанется каша”. За эти дневниковые записи, прочитанные стукачом, ленинградский учитель Алексей Винокуров был осужден по статье “контрреволюционная пропаганда и упаднические настроения” и расстрелян… Горький парадокс блокады: в 1943 году из Ленинграда на Большую землю вывезли огромное количество заключенных, осужденных по 58-й статье. Многие из них выжили.

“Настроение по-прежнему подавленное и нервозное. Особое влияние на него оказывает объявление о дальнейшем сокращении норм выдачи продовольствия. Газетам больше не верят, поскольку население многократно убеждалось в лживости печатных материалов” — сообщение от 31 октября 1941-го. “Сводка настроений”, отправленная Жданову 23 февраля 1942 года: “Уже едят человеческое мясо, которое выменивают на рынке. Ленинград обречен на смерть”. Статистика — в феврале того же года за каннибализм осуждены более 600 человек, в марте — более тысячи.

“Разведка Петербурга” — айнзатцгруппа А, Берлин, 18 февраля 1942 года: “Часто трупы даже не выносят, а оставляют в неотапливаемом помещении. В бомбоубежищах часто находят умерших, которых также не вывозят. Уже в начале января число умерших от голода и холода составляло до 2-3 тысяч в день”.

“Социологический срез” типичных высказываний, отправленный 13 марта 1942 года Берии: “Наше правительство и ленинградские руководители бросили нас на произвол судьбы. Люди умирают как мухи, а мер против этого никто не принимает”. Комментарий: “Среди населения имеют место отрицательные настроения. В феврале в среднем за сутки умирали 3 тысячи 200 человек — 3 тысячи 400 человек”.

В Центральном архиве кинофотодокументов и в Музее истории Петербурга хранятся “репрессированные фотографии”, сделанные фотографами ТАСС. Работы, где зафиксирована запредельная в своей жестокости повседневность, подлежали изъятию. Публиковали только героику. Для съемок в блокадном городе требовалось специальное разрешение. Ленинградец Александр Никитин, фотографировавший пожары после бомбежек и очереди за хлебом, был арестован по доносу, осужден по 58-й статье и умер от истощения по дороге в лагерь. Фотографии, стоившие ему жизни, сохранились, на них — подлинная история. Еще снимки. Пожилые люди волокут по снегу саночки с трупом, саночки наткнулись на тело, лежащее на тротуаре. На запрещенных тассовских фото — горы трупов на Волковом кладбище, останки со следами каннибализма…

 

МИШЕНЬ — ЭРМИТАЖ

Зимой 1942 года декан факультета истории искусств Академии художеств Лев Пумпянский начал писать стихи о своем любимом музее — Эрмитаже. Они не предназначались для публикации: своего рода “форма фиксации” внутренней жизни. В цикл входили стихотворения о шедеврах Фландрии, Голландии, Франции, античности… Стихи и блокадные письма Пумпянского благодаря дочерям увидели свет лишь в начале XXI века — в парижском издательстве Victor Editions. “Вспоминаем вас, стараемся себе представить, что вы делаете… У нас особых перемен нет, хотя живем более трудно и напряженно, чем прежде… Нужны выдержка и бодрость. Зима стоит легкая… Питаемся удовлетворительно”. Ни слова об убийственных морозах и голоде, о бомбежках и смертях… Бродя по пустому Эрмитажу или добираясь на работу в Академию художеств, Пумпянский в деталях представлял довоенное убранство залов, любимые произведения. “Стараемся не падать духом перед трудностями… Час нашего свидания приближается” — это письмо датировано 27 февраля 1943 года. 5 марта Льва Пумпянского не стало.

“Андрей Яковлевич Борисов дежурил в темном коридоре. В ожидании очередной бомбежки мы встречались с ним на границе наших пожарных постов в ротонде и читали друг другу курсы лекций; он меня знакомил с основными проблемами семитологии, я же обучал его археологии. Нас очень беспокоило, что в случае нашей гибели все то, что нам удалось узнать, но еще не удалось опубликовать, сделать достоянием науки, общим знанием, уйдет вместе с нами, пропадет навсегда и кому-нибудь надо будет впоследствии все начинать сначала. Мы приходили к решению: надо писать, писать, писать немедленно, не откладывая”, — вспоминал академик Борис Пиотровский, в ту военную пору — научный сотрудник Эрмитажа.

Мы никогда бы не узнали, какими были блокадный Эрмитаж и его обитатели, если б не рисунки тех, кто работал здесь. Художник — академик архитектуры Александр Никольский день за днем рисовал Эрмитаж. Эта летопись хранится ныне в музейных фондах рядом с шедеврами величайших мастеров графики.

Альбом Никольского стал документом обвинения на Нюрнбергском процессе. 22 февраля 1946 года место свидетеля обвинения занял директор Эрмитажа Иосиф Орбели. Адвокаты подсудимых пытались смягчить его обвинения: мол, директор Эрмитажа не военный специалист, его утверждения о том, что сокровищница мировой культуры обстреливалась прицельно, недостоверны. “Я никогда не был артиллеристом, — парировал Орбели ставшей впоследствии легендарной фразой. — Но в Эрмитаж попало тридцать снарядов, а в расположенный рядом мост — всего один. Я могу с уверенностью судить, куда целились фашисты. В этих пределах я артиллерист!”

 

АГИТПРОП ИЛИ СМЕРТЬ

“Дорогая Татьяна Александровна! Пишет вам бывший воспитанник Васильев Максим. …Я очень благодарен вам за то, что вы не высказали своего удивления и сделали вид, что не поняли, почему я назвался в приемнике Гошей, а не Максимом. …Хочу объяснить, как это получилось. О том, что убили папу, я говорил вам еще в школе в декабре 41-го. Потом заболела мама и слег Жоржик. Я тоже все больше лежал, но оказался сильнее их. Ходил за хлебом, жег мебель и изредка топил печку. Маме делалось все хуже, и она умерла. Мне было почти все равно… Очень пугало, как я увезу ее, когда у меня совсем нет сил. Все-таки увязал ее в одеяло и повез. Когда вернулся с кладбища, то увидел, что за это время Жоржик тоже умер. Отвез и его… Потом пошел устраиваться в ремесленное училище. Меня не хотели брать, я был очень истощен. Потом взяли. Я начал работать и немного поправился. Один раз в выходной я пошел на рынок за хлебом, и там у меня утащили все карточки. Я несколько дней походил на работу, а потом не мог встать и лежал в темной холодной комнате. В квартире больше никто не жил. Однажды я услышал, что кто-то стучит во входную дверь. Шатаясь и держась за стенки, пошел открывать. Это был завхоз, который зашел случайно по поводу квартплаты. Он увидел меня и не знал, чем помочь. Мне 16 лет — значит, меня в приемник не возьмут. Что же мне делать без карточек? Он посоветовал взять метрики умершего Жоржика и дал направление в приемник. Спасибо ему, он спас мне жизнь. Спасибо вам, что вы меня не выдали”.

“Пришел завхоз по поводу квартплаты” — это кажется бредом, но в будничном кошмаре Ленинграда работали жилконторы, квитанции об оплате коммунальных услуг приходили исправно. Рабочие места сокращались, люди оставались без работы, а значит, без карточек и без денег. Иждивенцы, у которых умерли все родные, не могли получить даже свои 125 блокадных грамм — за них тоже нужно было платить.

А еще четко работал агитпроп. Получивший билет на политические лекции обязан был их посещать. Неявка грозила арестом. “Ленинградский дом Красной Армии. Билет для входа на лекцию “Краткий курс истории ВКП(б) вооружает нас для победы в Великой Отечественной войне”, 14 августа 1942 года”. Промывка мозгов: лекция ‘Товарищ Сталин о ходе Великой Отечественной войны. 06.08.43”…

 

ПИРОЖНЫЕ ДЛЯ ЖДАНОВА

“К весне папа и мама стали болеть. Им становилось все хуже и хуже. Вскоре умер папа, через несколько дней — мама. Я жила целый месяц одна в своей комнате. Было тяжело на иждивенческие карточки. Я голодала, опухла”. “Чего я только не поел за эти два месяца — декабрь и январь. Ел не только дуранду, которая считалась лакомством, но и другие вещи вроде столярного клея”. В хранящихся в Музее политической истории России блокадных лепешках из жмыха и дуранды не заводятся даже мучные жучки — эта еда несъедобна.

Запасов питания в Ленинграде практически не было — фашисты, во время первых же налетов разбомбившие Бадаевские склады, избавили руководство города от нелегкой проблемы — объяснить ленинградцам, почему нет продовольствия, почему, позаботившись о вывозе из города материальных ценностей, они не подумали о людях. Голод в двухмиллионном осажденном городе начался уже в октябре.

Весной 42-го ленинградцы собирали траву на городских газонах. Переработку вел фасовочно-пищевой комбинат. Были созданы пункты по приему. Собравшим 25 килограммов травы выдавали дополнительные карточки на хлеб. Ежедневный сбор — до полутора тонн. Траву заквашивали и отправляли в холодильники. Затем она поступала в столовые — для “травяных щей”. Самый большой деликатес — крапива. Из одуванчиков варили кофе. В Елисеевском магазине на Невском без карточек можно было купить лебеду. Но это уже в 42-м, а в 41-м еще не знали, что нужно запасаться травой…

В это время руководству города на самолетах доставляли фрукты. “Был у Жданова по делам водоснабжения. Еле пришел, шатался от голода… Шла весна 1942 года. Если бы я увидел там много хлеба и даже колбасу, я бы не удивился. Но там в вазе лежали пирожные буше”…

 

“ОРБЕЛИ БЫЛ ВО ВСЕХ ЗАЛАХ И САМ ВСЕ УКЛАДЫВАЛ”

Спасение ценностей Эрмитажа в годы Великой Отечественной войны стало делом не только самого музея и города Ленинграда, оно стало священным делом всего народа и государства.

С Эрмитажем неразрывно связано имя академика Иосифа Орбели, стоявшего у руля правления музея с 1920 года. С первых дней войны он взял в свои руки оборону вверенного ему Эрмитажа. На второй день вероломного нападения немецкие самолеты сбросили бомбы в Финский залив. Утром в Эрмитаже, в служебном вестибюле, на доске, где вывешивались приказы, был приколот листок с коротким текстом:

“Приказ по Государственному Эрмитажу N 170 от 23 июня 1941 г. В ночь с 22 на 23 июня, во время объявления воздушной тревоги по городу штаба МПВО, все команды и подразделения Государственного Эрмитажа проявили исключительную организованность и четкость в работе. Объявляю благодарность составу штаба противовоздушной обороны, политработникам, командирам и бойцам за высокую сознательность и самоотверженное выполнение гражданского долга.

Начальник объекта И. Орбели”.

 

Оставаясь в блокадном Ленинграде, директор Эрмитажа лично занялся эвакуацией сокровищ музея (на левом снимке), спасая их от бомбежек и возможных превратностей войны. Он также выступал с лекциями об искусстве перед трудящимися, красноармейцами. Только за 6 месяцев с начала войны он прочитал 200 лекций. Выступая 22 декабря 1941 г., Орбели призывал беспощадно громить врага. “Российские города Новгород и Псков превращены в руины. Сумасбродный Гитлер пытается уничтожить великую русскую культуру. Уходя на фронт, молодой воин, помни, что ты призван защитить очаг мировой культуры. Мы, ленинградцы, во имя высокой цели перенесем и холод, и голод…”

Городские власти и военное командование делали все, чтобы помочь директору Эрмитажа. Так, из стоящей в Неве напротив Зимнего дворца подлодки была проведена электроэнергия в кабинет Иосифа Абгаровича.

 

* * *

Сокровищам Эрмитажа не впервые предстояло покинуть берега Невы. На протяжении своей почти 200-летней истории музей уже пережил две эвакуации. Впервые — в сентябре 1812 года, когда Наполеон вступил в Москву и опасность стала угрожать Петербургу. Вторично эвакуационные мытарства выпали на долю Эрмитажа в 1917 году. Незадолго до революции глава Временного правительства Керенский распорядился ускорить вывоз из Петрограда в числе прочего дворцового имущества и эрмитажных коллекций. Музейные ценности были отправлены в Москву и укрыты за стенами Кремля.

Война уже гремела вовсю. Многие работники Эрмитажа, взяв в руки оружие, сражались на фронтах, а в музее продолжалась безостановочная, казавшаяся нескончаемой упаковка вещей. “Все мы находились на казарменном положении, — рассказывает А.Банк, заведующая отделом Византии. — Работы велись круглосуточно”.

“Академик Орбели руководил этой армией, занятой труднейшим делом, — писал Николай Тихонов в книге военных очерков “Ленинград принимает бой”. — Орбели был во всех залах и сам все укладывал”. Тихонов видел академика Орбели, облаченного в синюю спецовку, с приставшими к ней клочьями ваты, со стружкой, запутавшейся в его взлохмаченной бороде.

Директор Эрмитажа и в самом деле был повсюду — во всех залах, на всех этажах. Из Галереи 1812 года он прибегал в Картинную галерею, из зала Рембрандта мчался в зал французского искусства, чтобы и здесь проверить, вешают ли на стены пустые рамы, — он говорил, что это намного ускорит развеску картин после их возвращения из эвакуации. А через какие-нибудь минуты его видели уже в отделе Востока, где он, сам давно позабывший о сне, гневно кричал на еще не присевшую за сутки сотрудницу: “Спать! Два часа спать! Выполняйте приказание!”

…Два паровоза тянули эшелон специального назначения. Впереди, проверяя путь, шел “контрольный” паровоз. Куда направлялись 22 бронированных вагона, не знали даже работники музея, сопровождающие эрмитажные сокровища. Утром 6 июля товарный состав с ценнейшим грузом прибыл в Свердловск.

В середине июля над Ленинградом нависла прямая угроза вторжения врага. Псков был занят. Ожесточенные бои начались на Карельском перешейке. Враг подошел к Луге. Все чаще выли сирены воздушной тревоги.

Эрмитажники продолжали готовить к отправке новый эшелон и, подобно другим ленинградцам, выполняли все, что от них требовала война. Второй эшелон отбыл из Ленинграда 20 июля. В двадцати трех вагонах он увез 1422 ящика, более 700 тысяч экспонатов. Их сопровождали 14 сотрудников музея. Были и третий, и четвертый эшелоны с грузами Эрмитажа в тот же Свердловск.

Уральскую столицу — Свердловск — в служебных бумагах назвали “Филиал Эрмитажа”. Небольшое количество картин Эрмитажа было отправлено и в Армению, на хранение в Ереванскую картинную галерею.

 

* * *

О жестокости блокады Ленинграда говорит количество бомб и снарядов, сброшенных на город. В сентябре сорок первого по городу было выпущено 5364 снаряда, а в октябре — 7590. В сентябре было сброшено 32 389 бомб, а уже в октябре 60 727.

Бомбардировки продолжались и в 1942 году. Разрушения, причиненные Эрмитажу, были велики. Достаточно сказать, что за первый квартал 1943 года силами сотрудников Эрмитажа вывезено около 80 тонн битого стекла и снега. Причем стекло и снег со льдом были убраны из самих музейных залов. 2 января 1944 года последний вражеский (30-й по счету) снаряд разорвался в Гербовом зале Зимнего дворца.

…Война еще шла, но она все дальше отодвигалась от Ленинграда, и хотя до Победы еще оставалось 9 месяцев, 24 августа 1944 года Совнарком СССР принял постановление об отпуске средств на восстановление музея “Эрмитаж”. Надо было сделать громадную строительно-реставрационную работу по восстановлению крупнейшего культурного центра страны.

Вскоре академик Иосиф Орбели, которого после отправки музейных эшелонов все же увезли из осажденного города, возвратился в Ленинград, в Эрмитаж. Синяя спецовка сразу сменила на нем респектабельный черный костюм, в котором директор Эрмитажа лишь позавчера — в Москве, проездом — побывал в Комитете по делам искусств, в ЦК, в Совнаркоме, уточняя возможности и сроки полного восстановления музея.

Академик с присущей ему энергией, засучив рукава, взялся за дело — дело чести и гордости возвращения народу Эрмитажа в его былом величии.

Решение о реэвакуации художественных собраний Эрмитажа было принято Совнаркомом СССР 29 августа 1945 года. А 4 ноября он вновь распахнул свои двери. Во время торжественного открытия Иосиф Абгарович поднял руку, установилась тишина. Речь была короткой, в конце он произнес только два слова: “Эрмитаж открыт!”

 

По материалам прессы

На снимках: Иосиф Орбели — идет опись экспонатов, подлежащих эвакуации; очередная жертва голода; голос Левитана в блокадном Ленинграде.