Закон и дышло

Архив 201324/10/2013

С задорным огоньком в глазах и плохо скрываемым торжеством в голосе ведущий одного из российских телеканалов сморозил глупость. “Егора Щербакова убил азербайджанец”, — сказал он. Чушь, за которую увольняют с работы, если ведущий — отдельно взятый дурак, если же работает под началом редактора, то заодно выгоняют и редактора. Потому как убил Щербакова не азербайджанец, не полинезиец и не гагауз — Щербакова убил преступник. Причем предполагаемый. Несмотря на “чистосердечное” признание, объявленное царицей доказательств еще со времен Андрея Януарьевича Вышинского, самого кровавого прокурора Иосифа Виссарионовича Сталина.

Уж сколько раз твердили миру (можно сказать, до тошноты): “преступность не имеет национальности”. Так нет, оказывается, имеет. Если преступление совершает представитель неправильного народа.
Кстати о народах. Во времена Леонида Ильича Брежнева в чью-то светлую голову вломилась мысль решить национальный вопрос посредством вбрасывания и механического смешивания разных народов в одном котле, в котором якобы должна была вызреть, свариться и представлена миру новая социальная общность под наименованием “советский народ”. Нечто вроде эсперанто, но не в языковом, а этно-политическом разрезе.
Затея с треском лопнула, но сегодня в дверях топчется другая: до того времени, пока в России мигранты будут восприниматься как отдельная нация, остается совсем немного. В пользу нарождающегося при всем честном народе новообразования говорит и тот факт, что выходцев из российских кавказских республик уже легко путают с мигрантами, требуя отлавливать и отправлять за пределы Российской Федерации чеченцев, ингушей, дагестанцев, осетин… Как говорил мудрый американец Джефферсон: “Нетерпимость есть болезнь, порождаемая невежеством”.
Уж сколько раз твердилось миром (аж до коликов в животе), что самая надежная гарантия спокойствия и умиротворенности в обществе — это когда закон для всех един. И надо же было случиться тому, чтобы спустя пару-тройку дней после убийства Егора Щербакова в Москве зарезали таджика. Вы думаете, кого-нибудь это возмутило, всколыхнуло, завело, подняло московскую полицию на ноги?
Нет, вы, конечно, так не думаете. Потому что знаете: в таких случаях (и, к сожалению, не только в таких) закон что дышло… Вот и растворилась, прошла как с белых яблонь дым еще одна возможность снять напряжение, показать и доказать, что перед законом равны все, а не так, чтобы кто-то больше, а кто-то меньше. Что людям больно и горько не только за маму и папу Егора, но точно так и за родных и близких неизвестного таджика, пусть даже таджик без законной регистрации. Что любая несправедливость, проходящая мимо наших ушей, глаз и сознания, — это бумеранг, который возвращается. Он как тот колокол, о котором говорил в своей проповеди английский поэт и священник Джон Донн, а Хемингуэй сделал сказанное эпиграфом своего самого знаменитого романа.
Вчитаемся в сказанное преподобным Донном еще раз. “Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе”. Сказано в семнадцатом веке, но безукоризненно точно ложится и на двадцать первый.
Почему колокольный звон, переходящий в набатный гром, до наших ушей не доходит? Почему не слышим эйнштейновское предостережение: опасны не те, кто творит зло, а те, кто смотрит на это и ничего не делает. Почему не кричим, почему молчим? Потому что — так кажется автору — подавляющее большинство ничего не делающих, просто смотрящих и тупо молчащих — это мы, советские по существу люди. Тут не важно, кто, где, когда родился, под какими знаменами крестился, каким вождям поклоняется, не важно, вздымает ли он кулаки на площади Свободы или курит кальян в прилегающем кафе, донашивает пиджак ереванской фабрики имени Клары Цеткин или щеголяет в тройке от Армани — вирус безропотного послушания и соглашательства со всем и невмешательства во все, что от твоей хаты с краю, неистребим и по закону порочной генетики от одного поколения передается другому.
Чтобы все изменилось и выправилось, нужны не двадцать и не тридцать лет, а по меньшей мере полвека. Провожая советскую власть вроде бы в последний путь, лучший сценарист своего времени Евгений Габрилович однажды очень точно нашел одну из особенностей советского народа: “Скажут отобрать земли и заводы — под аплодисменты отберут, скажут раздать обратно — под аплодисменты раздадут. Уж очень наш народ приветливый”. И пока отбирать-возвращать, казнить-миловать, запрещать-разрешать будут не по закону, а по телефонному праву, вкусовым ощущениям, а то и вовсе с балды, ничего в стране не изменится.

Кто-то подсчитал, что у нас тридцать пять миллионов писаных законов. И все для того, чтобы добиться исполнения десяти заповедей. Сколько законов на самом деле, автор не считал, но знает одно: толк от них, а равно и заповедей, бывает тогда, когда они исполняются. Если же нет, то и пользы никакой. Хоть убей!

P.S. Только поставил в заметке точку, как прочитал в “Новом времени”: политолог, обозреватель и очень специальный корреспондент Максим Шевченко, комментируя погром в Бирюлево, заявил: “Обратите внимание. То, что там был армянин, это существенно”.
Существенно — для кого, для чего? И в чем вообще высшее предназначение корреспондентов, даже очень специальных — мирить народы или раздувать межнациональуную вражду?
Москва