“Узбек” Талгата Баталова — один из хедлайнеров XI HIGH FEST!

Архив 201315/10/2013

Сегодня вечером в ТЮЗ-е состоится официальная церемония закрытия XI Международного театрального фестиваля HIGH FEST. Напомним, что в этом году в фестивале приняли участие 25 трупп из 18-ти стран, в том числе из Великобритании, Аргентины, Италии, Латвии, Литвы, России и Ирана. Среди представленных спектаклей особо хочется отметить “Миранду” Оскараса Каршуноваса (Литва), спектакль Валмьерского драматического театра “Фрекен Жюли” (Латвия), “Пластмассовые сады” Cantieri Teatrali Koreja (Италия), а также моноспектакль “Узбек” Театра имени Йозефа Бойса (Россия). Предлагаем вниманию читателя беседу с актером театра им. Йозефа Бойса Талгатом БАТАЛОВЫМ.

— Талгат, вы впервые в Армении?
— Да, это мой первый визит в вашу страну и, хочется надеяться, не последний. Увы, из-за плотного графика не удалось хорошо ознакомиться с городом, посмотреть страну. Но все, что я успел увидеть, мне очень понравилось — мы гуляли по ночному Еревану после спектаклей, наслаждались водной феерией “Поющих фонтанов”. Просто замечательно!
— В спектакле” Узбек” вы рассказываете о проблемах трудовых мигрантов. Откуда вам знать, каково приходится реальным гастарбайтерам — вы-то выходец из интеллигентной семьи?..
— Да, папа — художник. Мама — инженер. Но, например, когда я приехал в Москву, успел поработать и на стройке, и официантом. У меня даже сохранился бейджик “Толик”, потому что Талгат — сложное имя, по мнению руководителей кафе. А жил я в гостинице “Маяк” в Химках, которую все называют “Маньяк”, потому что она стоит темная на отшибе и даже таксисты отказываются туда ехать. Она полностью заселена таджиками. Таджики живут в комнатках три на три метра — по девять человек. В номерах стоят сварные нары до самого верха, и те, что наверху, спят прямо носом к потолку. А у меня была отдельная комнатка, туда меня устроил папин друг, так что я жил как настоящий VIP. В три часа ночи приходилось возвращаться со смены из ресторана домой, таксист довозил только до подземного перехода под рельсами, его надо было перейти и потом пересечь парк имени Толстого. В нем я первый раз видел, как стреляют в человека: иду домой через детскую площадку, вдруг вижу: один бежит за другим и палит в него из ствола. А напротив — отделение милиции, где тут же гаснет свет. Я спрятался за какими-то качельками.
— То есть спектакль во многом автобиографичен? А на какого зрителя он рассчитан?
— В первую очередь на русских, проживающих в России. Ну и, конечно, на русскоязычных постсоветских людей. Несмотря на то, что президент фестиваля Артур Гукасян до начала спектакля объявил, что это текстовое представление и людям, не владеющим русским языком, а также критически относящимся к ненормативной лексике, лучше всего покинуть зал, многие остались на своих местах, зато потом во время действа шумно и со вздохами покидали зал. Признаться, это мешало и в целом было довольно неприятно… Но, слава Богу, тех, кто подходил после спектакля и благодарил, было значительно больше. Видел я и слезы в глазах…
Мне хотелось, чтобы меня услышали люди, у которых в голове есть эта странная идея, будто приезжие отбирают у них работу. Какую работу? Мыть по ночам посуду, подметать? Ну, подметайте, кто мешает. Приезжие тут не работают менеджерами, они делают самую грязную и черную работу. Конечно, зрители театра — это не слишком широкая аудитория. Но это единственное место, где я мог высказаться.
— Ну и когда вы сами решили эмигрировать?
— Это произошло сразу после смерти Марка Вайля, руководителя театра “Ильхом”, в котором я проработал полтора года. Я делал с ним последний спектакль “Орестея”, после которого его убили. Я считаю его своим учителем. От него я узнал, что цель искусства — не просто создавать что-то красивое и радоваться. Он был единственным человеком, который меня удерживал там — в смысле творческого развития. “Ильхом” — для Ташкента это потолок. Вокруг очень отсталая театральная реальность: ставят, например, “Мнимого больного” — будто ничего не изменилось с 1970-х годов. Когда Вайля не стало, в театре было совсем не до молодых, им самим нужно было как-то выживать.
Но окончательным толчком для меня стала биеннале современного узбекского искусства. В одной из галерей мы с друзьями сделали инсталляцию с видеоартом, посвященную Омару Хайяму. Ничего особенно радикального, но были в ней какие-то голые женщины. Инсталляцию закрыли, а меня вызвали на беседу, стали уговаривать: “Тебе “Ильхома” мало? Знаешь, исламисты — страшные люди…” Я и так собирался ехать поступать во ВГИК, но попозже. Но тогда окончательно стало понятно, что находиться в Ташкенте больше нет смысла. Я собрался и уехал. Сейчас работаю в Театре.doc, сделал проект в Театре имени Йозефа Бойса. Так, из “Ильхома”, из одного подвала свободы, я попал в другой свободный подвал. В общем, мне повезло.
— Вы сказали, что в любом спектакле должно быть высказывание. О чем вы говорите в “Узбеке”?
— Очень простое: я сейчас стою перед вами и играю спектакль только благодаря тому, что когда-то моего русского деда и мою прабабушку, бежавших после войны из Харькова через всю страну, приняли и прокормили узбеки. Их приютила узбекская семья, и они выжили. А значит, и я жив только благодаря узбекам. Это очень простое, даже сентиментальное высказывание, но реально так оно и есть.