WEB Пространство

Архив 201704/03/2017

“А веселый балабол Мустафа вдруг прошипит мне вслед “эрмени”

Фейсбук поминал на днях жертв страшных событий в Сумгаите 1988-го года. Всплывали и фрагменты погромов в Баку… Воспоминаниями делились и те, чьи семьи прошли через этот ужас, и те, кто пересказывал истории близких людей, родственников, соседей. “НВ” не смогла пройти мимо этих живых свидетельств. “Их страшно читать, но они необходимы. Нужно записывать, наговаривать все это на диктофон. Нужно издать сборник. И не один, на бумаге и в электронном виде. Сделать фильм. Рассказывать, чтобы знали и помнили”, — считают пользователи.

 

“Хорошо помню тот день, 29 февраля 88 года, — пишет Светлана Багиян. — Первым уроком была литература. В класс вошла Римма Константиновна. Светило солнце, весело подпрыгивали занавески, в распахнутые окна уже вовсю ломилась ранняя бакинская весна. Наш 7-й “А” традиционно стоял на ушах. Римма Константиновна медленно подошла к столу и осела на стул. Сняла очки. Помолчала. Потом оттянула ворот блузы и сказала:

— Дети. Что-то мне нехорошо.

Стало тихо. У доски сиротливо приземлился пущенный с галерки самолетик.

— Римма Константиновна, что случилось?

Я не помню, кто это спросил. Может, Карен, предпоследняя парта у окна. Может, Мустафа, средний ряд, третья парта. Или маленькая Люда, всегда первая парта. Какая, в сущности, разница.

— В Сумгаите. Я сама не поняла. Беспорядки.

Через месяц я выйду к доске, а веселый балабол Мустафа вдруг прошипит мне вслед “эрмени”.

Через восемь месяцев толпа нагонит папу маленькой Люды и изобьет до полусмерти. Спасут соседи, оттащат в подвал. Через десять месяцев мои родители чудом вырвутся из озверевшего города. Через пять лет бакинский мальчик-беженец Карен пойдет служить в армянскую армию и погибнет на границе. Сегодня 29 лет сумгаитской резне 88 года. Два дня людей жгли, насиловали, выбрасывали из окон.

Я бы хотела все это придумать. Но есть гугл. Если вам сказали, что вас пришли убивать — просто поверьте и бегите. Сколько раз натыкалась в интернете на эту фразу — столько раз вспоминала Сумгаит. Не думайте. Не ждите. Не будьте идиотами. Просто поверьте. И бегите”.

“Для меня Сумгаит — это судьба 27-летней девушки, заживо сожженной до тла, до золы, до пепла. Сожженной вместе с семьей — матерью, отцом и двумя братьями, — пишет Э.Варданян. — Ирина Мелкумян — для меня и есть символ жестокости, беспомощности человека перед озверевшей толпой и хрупкой грани между жизнью и смертью, будущим и его ненаступлением, преступлением и наказанием. Месть? Тех, кого бы хотелось подвергнуть испытанию их же злодеянием, уже нет и вряд ли они будут найдены, если живы. Мстить всем непричастным, основываясь на групповой принадлежности? Нет, ни за что и никогда. Каждый должен отвечать за свое собственное деяние. Пусть никто, никогда и ни за что не увидит повторения. Независимо от национальности и места проживания. Матери не должны хоронить своих детей и тем более умирать вместе с ними. Мир вам…”

“Недавно разговорилась с мамой подружки, она рассказала, что ее деверя убили в Сумгаите (жену и дочь изнасиловали), она мне назвала имя, описала, я вспомнила, что много лет назад видела фотографию этого мужчины в какой-то книге, посвященной сумгаитским событиям”, — вспоминает Зара С. “После Сумгаита мой папа с троюродным братом отправились в Баку — туда вышла замуж моя троюродная сестра, — рассказывает Елена Петросян. — Они чуть ли не силой вывезли ее с детьми, а муж ехать отказался. Он считал, что в его городе резня исключена, он верил в своих соседей. В принципе, в них он не ошибся. Когда рабочие цеха, в котором он проработал 20 лет, в одно утро начали привязывать его к доске, чтобы пустить под пилораму, пятеро его соседей устроили драку и отбили его у зверей, после чего он уже без возражений принял соседскую помощь и перебрался к семье в Минводы. До конца жизни мучился от приступов ностальгии, вызывая негодование своей семьи”. “Я училась в классе беженцев из Сумгаита и Баку, я видела этих поседевших детей-семиклассников, вспоминает Лусине Ходжабагян. — С седыми волосами, не один волос, не два, просто передняя часть одна седая, их перекошенные лица, когда не понимаешь, где подбородок, где щека, а где губы и их ужас в глазах, из одного класса полкласса заики. Я такого нигде больше не видела”.

“Тетю мою чудом вывезли из Баку, оставив прекрасный дом и все нажитое там, еле спаслась, — пишет Гаяне Петросян. — А другую тетю, двоюродную сестру отца, из Кировабада не смогли заставить. Она свято верила, что с ней ничего не случится. Ее так и не нашли, но очевидцы говорили, что ее сожгли на костре на площади”. “Очень хорошо помню этот день, — вспоминает Анна Ли. — Я утром шла в институт, погода была отличная, настроение хорошее. Вдруг возле больницы Семашко я увидела танки. Это потом мы узнали, что происходило в Сумгаите, а в этот момент чувство тревоги, беспокойства, неизвестности не покидало. Как можно забыть этот день, он стал водоразделом, он разломал наши жизни на до и после”…

“К нам в 7-м классе девочка в класс пришла – Эллада, — делится Елена Ованисян. — Красивая, с кудрявыми, длинными волосами, раскосыми карими и очень грустными глазами. Обаятельная, молчаливая. Потом как-то она нам рассказала, что у них в Сумгаите творилось. 13-летний ребенок… Она с семьей жили у родственников, а в начале нового учебного года переехали в Спитак, их поселили в здании санатория. После землетрясения ее вытащили, повезли в Ереван в больницу и попали в жуткую пробку. Не успели спасти. Мы узнали об этом через несколько месяцев, было очень больно”…

“Моя прабабушка в Сумгаите в те дни ходила с паспортом, всем показывала, что еврейка, не армянка. Страху натерпелась. Вскоре после этого уехала в Америку. Сумгаит и Азербайджан — город и страна, в которых я никогда не была даже — и то моей семьи коснулось”, — пишет Ева Морозовски.

“Я тоже слишком хорошо помню этот день. И наше незнание того, что предстоит. И странное поведение друзей, одноклассников, не к месту удивленных, почему я в городе одна, вдруг напрашивающихся в провожатые по поводу и без, — рассказывает Тамара Арзуманян. — И то, как они дежурили под дверью нашей квартиры, а к нам, как на грех, нагрянула родня из Баку с двумя грудничками. Соседей, которые вместе с нами пережили ужас толпы и потом все три дня стояли день и ночь, не пуская чужих в подъезд нашего дома. Наша квартира единственная осталась неразгромленная. Такой неудобный и оказавшийся таким спасительным пятый этаж. Того самого дома, с которого все и началось, когда толпу погнали водометом с площади, толпа хлынула во двор нашего 3 микрорайона, дом номер 1/56. Помню, как звонила в милицию, когда громили Лилечкину квартиру. Помню ментов, очень быстро бежавших в сторону автовокзала, прижимающих на бегу кобуры пистолетов. Я помню гул самолетов, летевших всю ночь. Нам казалось, вот они, спасительные войска. Я помню гул БТР ночью, оцепивших наш микрорайон по периметру. Я помню крики из дома напротив, квартиры Трдатовых, братья спортсмены-красавцы. Они оборонялись. И я также помню пожарную машину с вытянутой лестницей. Думалось, ну вот сейчас их спасут. А их убили те, кто поднялся по пожарной лестнице. Я помню, что когда рассвело, кроме БТР стояли военные в цепочке, плечом к плечу с саперными лопатками на ремнях. И все. Никакого оружия. Что они могли, эти дети? Я помню соседку, которая пришла и вывела нас с мамой из квартиры к себе. На третий день с хлебозавода, где работала мама, прислали БТР и нас забрали. Я хорошо помню, что когда пришло известие о том, что громят 18 квартал, где двухэтажные дома, рота ДШБ, охранявшая завод, сорвалась и бежала в автобус, срывая на ходу ремни и наматывая их на кулаки пряжкой наверх. Я просто на всю жизнь запомнила эти звуки — крик толпы, топот сапог, рев техники… Весь ужас происходящего я поняла только, когда нас всех собрали в ДК. Вот тогда пришло понимание и масштаб. И страх. Долгие годы я предпочитала не вспоминать, не рассказывать, даже вот так — тезисно, но ведь перевирают все, переворачивают с ног на голову… И может, у тех, кто не в теме, прочитав это, будет хоть какое-то понимание того, что творилось на самом деле”…

Рубрику ведет