“Вы почему кефир не кушаете? Не любите?”

Архив 201010/06/2010

Этим летом замечательному режиссеру, автору “Не горюй!”, “Афоня”, “Мимино” и других знаковых фильмов, Георгию ДАНЕЛИИ исполняется 80 лет. Ниже публикуются новые отрывки из его второй автобиографической книги, недавно изданной в Москве.  Центральное место в ней занимают воспоминания о близких друзьях и коллегах, в том числе  Рубене Мамуляне, Льве Кулиджанове, Мгере Мкртчяне. Батоно Георгий не только снимал их в своих знаменитых картинах, но и принимал близко к сердцу, дружил.

Все-таки любопытная, невероятная была эпоха Советов. Уже 20 лет ее матерят все, кому не лень. И есть за что. Но почему она вызывает ту самую сладкую, нежную тоску, которая приятно именуется ностальгией?..
Продолжение.
Начало в номере газеты от 8 июня.

Я И ХРУЩЕВ

Дольше всех из вождей я общался с Никитой Сергеевичем Хрущевым. В 1963 году группу кинорежиссеров пригласили в Дом приемов правительства СССР, завели в небольшой просмотровый зал и сказали: “Ждите”. Минут через сорок в зал вошли члены Политбюро (Суслов, Кириченко, Подгорный, Громыко, Микоян и Брежнев), поздоровались, сели и молчат. А потом пришел Никита Сергеевич Хрущев — с маленьким внуком, которого держал за руку. (Хрущев и еще несколько членов Политбюро жили в особняках на Ленинских горах рядом с Домом приемов.)
Хрущев сел, посадил внука на колени и скомандовал:
— Давайте.
Свет погас, и начался фильм. Нам показали первую серию фильма “Русское чудо”, снятого в ГДР режиссерами Торндайками, мужем и женой. В фильме была смонтирована хроника царской России и первых лет советской власти. Когда фильм закончился, Хрущев сказал:
— Завтра в четыре всем быть здесь!
И они с внуком ушли.
А потом ушли и все остальные.
Мы с Игорем Таланкиным (режиссер и сценарист — “НВ”) пошли в кафе “Юпитер”. Сидели и гадали, зачем нам показали это кино, пока кафе не закрылось и нас не выгнали.
Оказалось, звали, чтобы показать вторую серию.
А в тот день в “Лужниках” наши футболисты должны были играть с Бразилией. Матч века! Режиссер Владимир Наумов подошел ко мне перед просмотром и спросил, есть ли у меня билеты. Я сказал, что билетов у меня нет. Тогда он предложил подойти к Леониду Ильичу Брежневу и попросить его взять нас с собой: “С Брежневым и без билета пропустят!” А в том, что Брежнев поедет на этот матч, мы не сомневались — все знали, что Леонид Ильич страстный любитель футбола.
Леонид Ильич взять нас с собой согласился, но предупредил, что сразу после просмотра мы должны оказаться рядом с ним — ждать он никого не будет: “На такие матчи грех опаздывать!”
Вторая серия фильма была уже не о том, как было плохо тогда, а о том, как стало хорошо теперь. Когда фильм закончился и зажегся свет, Хрущев вышел к экрану и сказал, что он попросил специально показать этот фильм, потому что в нем показаны и нищета, и разруха, и голод, но в то же время не забыты и достижения.
— Разве это лакировка? Нет! Это и есть настоящий социалистический реализм! И кто это кино создал? Наши маститые мастера? Нет! Это кино сняли наши немецкие друзья! Прошу вас, сюда, товарищи Трандайки!
К экрану вышли режиссеры фильма — муж и жена Торндайки, высокие, сухопарые и напуганные.
— Давайте поприветствуем их! — сказал Хрущев и стал хлопать в ладоши.
И мы стали хлопать в ладоши. А Суслов (главный идеолог страны) встал и стал аплодировать стоя. И все встали. И так аплодировали, пока Хрущев не сказал:
— Садитесь, товарищи.
Все сели. А Хрущев сказал:
— Леонид Ильич, приступай!
К экрану быстрым шагом вышел Брежнев (он тогда был председателем Президиума Верховного Совета) и очень быстро зачитал Указ о награждении режиссеров фильма орденами Ленина за правдивое отображение истории. Все снова встали и зааплодировали. А Брежнев быстро подошел к Торндайкам, быстро вручил им коробочки с орденами, быстро поздравил, быстро поцеловал в губы и мужа, и жену и быстро пошел к выходу.
А за Брежневым — Володя Наумов. “Уедут!” — запаниковал я. И стал пробираться к выходу: “Извините”. “Простите”.
Я бы догнал Брежнева с Наумовым. Но, когда проходил мимо Хрущева, Никита Сергеевич обернулся к залу и сказал:
— Нет, я все-таки скажу пару слов. Сядьте, товарищи!
Он слегка подтолкнул меня в грудь, и я оказался в кресле, прямо перед ним.
И Хрущев начал говорить.
“Ну все! Без меня уедут!” — понял я и очень огорчился.
Говорил он четыре часа. Он стоял очень близко, почти касаясь коленками моих колен, и когда заканчивал какую-нибудь фразу, смотрел на меня и ждал реакции: ему нужен был собеседник и этим собеседником стал я.
Быть собеседником Хрущева оказалось очень непросто. К примеру, Никита Сергеевич говорит:
— Некоторые утверждают, что мы затеяли всю эту идеологическую возню, потому что в стране хлеба не хватает! — Смотрит на меня и спрашивает: — А?
И я не знаю, что делать, потому что понимаю: если отрицательно покачаю головой, то получится, что хлеба в стране нет — и кино мне больше снимать не дадут! А если кивну утвердительно, то опять-таки получится, что хлеба в стране нет — и мне все равно кино снимать не дадут! Что делать, я так и не придумал и горько вздохнул. (Очереди за хлебом тогда выстраивались с пяти утра.)
Вопросов такого типа Никита Сергеевич задал немало, и я каждый раз горько вздыхал. Причем совершенно искренне, потому что все это время думал: я здесь сижу, а эти шустрые Брежнев с Наумовым смотрят шикарный футбол!
Но одними только вздохами мне отделаться не удалось. Когда Хрущев начал говорить о кинематографе и сказал, что знает, как надо поправить фильм “Застава Ильича”, я не удержался и спросил:
— Как?
А он помахал пальцем перед моим носом и сказал:
— Не скажу! Сами должны сообразить.
И я опять горько вздохнул, — на сей раз уже не по поводу футбола: больше года фильм режиссера Марлена Хуциева “Застава Ильича” лежал на полке, и что с ним делать, никто не знал. Хрущев, когда ему показали фильм, сказал, что в нем есть идеологически вредные сцены, которые надо обязательно исправить. А какие именно сцены вредные — не сказал. А остальные начальники не могли понять, какие сцены в этом фильме вредные, а какие невредные. Спросить Хрущева никто не решался, и поэтому они под всякими предлогами не принимали фильм.
Когда Хрущев закончил свое выступление, все встали и начали неистово аплодировать. Я тоже встал, но неистово аплодировать не мог, потому что оказался лицом к лицу с Хрущевым. Я понял, что загораживаю ему зал, быстренько отошел к двери и стал неистово аплодировать там. Но человек в дверях не дал мне неистово аплодировать, сказал, что в дверях стоять нельзя. И я вышел во двор и стал ждать Таланкина, чтобы обсудить с ним событие.
Таланкина я дождался. В “Юпитере” мы побывали. А когда ехал обратно, мой морковный “Москвич-402” остановил инспектор ГАИ (государственная автоинспекция), проверил документы и пригласил пересесть в их машину. Там сидел еще один.
— И что будем делать? — спросили они.
Я поклялся, что у меня нет ни копейки! Они огорчились и сказали, что мне придется поехать — подуть в трубочку. Тут я вспомнил, что у меня дома в холодильнике стоит литровая бутылка чачи, и предложил инспекторам поехать ко мне и выпить по стаканчику.
— А что это такое? — заинтересовались они.
— Водка виноградная. Девяносто градусов!
Комната моей мамы была как раз напротив двери. В два ночи она услышала шепот: “Проходите”.
Приоткрыла дверь и увидела, что вошел я — в носках, с ботинками в руках, а за мной — два милиционера, тоже в носках и с сапогами в руках.
Мама заволновалась: “Что случилось?! Почему милиция? Почему в носках?!”
Квартира у нас была большая, коридор длинный, в конце коридора, направо — кухня, там мы и скрылись за поворотом.
Мама быстро оделась. А когда она вошла на кухню, я и мои гости сидели за столом и пили чачу.
— Познакомьтесь, это моя мама, — сказал я моим новым друзьям. Встал и предложил выпить за ее здоровье.
Мама сказала, что если бы я меньше пил за ее здоровье, его было бы больше.
Гости заступились за меня. Сказали, что я очень ее уважаю — сапоги их заставил снять, чтобы ее не потревожить.
Мама велела мне принести тапочки, по-человечески накрыла на стол и приготовила яичницу с помидорами, луком, сыром и зеленью! (Очень вкусно!)
Чача и яичница гостям понравились. Мама полюбопытствовала, что сегодня было в Доме приемов. Я рассказал, как Хрущев перепутал меня с Хуциевым.
Мама сказала, что Хрущев выпустил на волю десятки тысяч невинных людей и она ему за это очень благодарна! А что и как он говорит о кино, это не так уж важно.

ФРУНЗИК

Герой Фрунзика Мкртчяна Рубик Хачикян из фильма “Мимино” стал фигурой знаковой, и многие говорят, что это лучшая его роль в кино. А ведь упади тогда монета по-другому — и его в этом фильме могло и не быть. И фильм был бы совсем другой.
Когда в Болшево (подмосковный Дом творчества кинематографистов — “НВ”) мы написали все, что происходит в Грузии и наш герой прилетает в Москву, возник вопрос:
— Один живет он в номере гостиницы или с кем-то?
— С кем-то.
— С кем? С Леоновым или Мкртчяном?
Поселили с Мимино Леонова (эндокринолога из Свердловска). Получается интересно. Поселили Фрунзика (шофера из Ленинакана) — тоже интересно. Решили: Леонов — орел, Фрунзик — решка. Подкинули монету. Выпала решка.
В этот же вечер вылетели в Ереван освобождать Мкртчяна от спектаклей.
Первый раз Фрунзик снялся у меня в фильме “Тридцать три”, потом в фильме “Не горюй!”. В “Не горюй!” у него одна реплика: “Конфету хочешь? Нету”. Я показывал фильм во многих странах, каждый раз и у нас, и за границей в этом месте был хохот и аплодисменты. А после “Мимино” многие его реплики цитируют и сейчас, через тридцать лет. Некоторые запомнились, потому что они смешные: “Я так хохотался!”, “Ты и она не две пары в сапоге”. Но есть и совершенно обычные. Во время завтрака Хачикян спрашивает Валико:
— Вы почему кефир не кушаете? Не любите?
Ну что тут запоминать? Но и эту фразу до сих пор повторяют. Уверен, если бы это сказал другой актер, не Мкртчян, эта реплика вряд ли осталась бы в памяти, даже сразу после просмотра.
Когда мы снимали, было очень холодно, мороз доходил до минус сорока. А костюмы выбрали летом. Буба выбрал плащ, а Фрунзик короткую курточку. Я говорил, что будет холодно.
“Они же с Кавказа, откуда у них теплые вещи?” — возражали они. Та зима была на редкость суровой. Сцену “Хачикян и Валико у Большого театра” снимали, когда было минус 36. Досталось беднягам! На Бубу и Фрунзика смотреть было больно! Поскольку натурные сцены были в основном в центре, во время перерыва я возил их обедать к себе домой (мама вкусно кормила нас). Мы обедали и обсуждали сцену, которую сегодня предстояло еще снять. Здесь проявлялась неуемная фантазия Фрунзика. Он предлагал бесконечное множество вариантов, из которых нам оставалось только отобрать. Некоторые сцены в фильме сняты не по сценарию. Это итог маминых обедов. Так, например, по сценарию после Большого театра, когда Мимино и Рубик заходят во двор и там нет “КамАЗа”, они находят его в соседнем дворе, и на радостях Фрунзик целует машину, а поскольку мороз — губы прилипают к железу. А Фрунзик придумал, что когда Мимино пошел звать милицию, Хачикян остался во дворе охранять следы. И когда во двор хочет войти человек, он угрожающе поднимает увесистый кусок льда и говорит:
— Друг, как брата прошу, не подходи! Сюда нельзя! Здесь следы!
Когда мы спускались к машине, на лестнице встретили моего ученика режиссера Виктора Крючкова, который шел ко мне. Он и сыграл прохожего.
Фрунзик придумывал и реплики своему герою. Реплик “я так думаю”, “я один умный вещь скажу, только ты не обижайся” тоже не было в сценарии, это придумал Фрунзик. (Когда я говорю: “не было в сценарии”, я имею в виду тот сценарий, по которому мы снимали и который все время менялся.)
Еще у него был особенный дар. Во время озвучания, если его герой на экране на секунду открывал рот (чмокал или просто шевелил губами), Фрунзик умудрялся вставить слово, всегда синхронно и всегда к месту.
И еще Фрунзик очень хорошо показывал. Был у него номер, как кто ныряет с вышки, и мама каждый раз, когда он приходил к нам, просила его повторить этот номер. Фрунзик вставал из-за стола, и мы видели, что он поднимается по лесенке на вышку, подходит к трамплину, готовится и ныряет. И всякий раз — до сих пор не могу понять, за счет чего — было ясно, что это прыгнул русский, это — грузин, а сейчас армянин, и даже было понятно, что нырнул китаец, хотя Фрунзик проделывал все это молча и не щурил глаза.
Великий актер был Фрунзик Мкртчян!

АРМЯНЕ
И ГРУЗИНЫ

Фрунзик играл в нашем фильме армянина, и мне было важно, чтобы его герой понравился армянам или хотя бы не раздражал. На первый просмотр я позвал режиссера Эдика Кеосаяна. Картина Эдику понравилась. “Человечное кино, — сказал он. — Это сейчас редкость”.
— А армянин как тебе?
— Не Сократ, конечно. Но хороший парень. Надежный.
Секретарь Армянского союза кинематографистов кинорежиссер Довлатян позвонил мне и рассказал:
Пришла к ним первая копия “Мимино” для показа в Доме кино. Собрал он секретарей, сели смотреть. Грузины сняли армянина. Наверняка будет какая-нибудь подковырка. Смотрят. Появился армянин Рубик Хачикян — смешной, симпатичный. Следующая сцена — танцует. Неплохо танцует. Дальше — покрышку грузину отдал. Нормальный парень, не к чему придраться. Но вот грузин звонит из-за границы и говорит телефонистке, что хочет позвонить в Дилижан. А телефонистка говорит: “Это невозможно”. — “А в Телави?” — спрашивает грузин. “Да, конечно! Пожалуйста, говорите!” — говорит телефонистка. “Ага! Так и знали! В Дилижан невозможно, а в Телави — пожалуйста! Да кто этот ихний Телави знает? А Дилижан всемирно известный курорт!” Но недолго возмущались. Оказалось, что телефонистка перепутала Телави с Тель-Авивом. Кончилась картина, так ничего обидного и не нашли.
— Вот я звоню, потому что все просили тебя поздравить и поблагодарить за хороший фильм, — сказал Довлатян, — только товарищи из Дилижана просили тебя приехать сюда, чтобы ты понял, что вода в Дилижане не второе, а первое место в мире занимает! 

ПРОДЕШЕВИЛ

Вообще-то в сценарии второе место в мире занимала вода не из Дилижана, а из Ленинакана. Но Гия Канчели попросил меня (он каждое лето ездил в Дилижан в Дом творчества композиторов писать свои симфонии):
— А нельзя сделать так, чтобы этот Хачикян был не из Ленинакана, а из Дилижана?
— Нельзя.
— Почему?
— Потому что Дилижан — курорт. А Хачикян не композитор, а шофер.
— Но в Дилижане тоже шоферы есть.
На Канчели была симпатичная курточка, похожая на толстовку.
— Ты где эту куртку купил? — спросил я.
— Не помню.
— Красивая, — сказал я. — Я как раз такую ищу.
— На! — Канчели снял курточку и отдал мне. — Вымогатель!
Так Хачикян поселился в Дилижане.
Через много лет эта курточка нам с Резо Габриадзе (режисер, художник — “НВ”) пригодилась в Израиле, в Тель-Авиве, куда мы приехали писать сценарий фильма “Паспорт”. Там на второй день после приезда нас неожиданно пригласил к себе президент Израиля господин Герцог. У Резо тогда пиджака не было (не уверен, что он у него есть сейчас), а у меня с собой была курточка Гии Канчели, которую я заработал путем творческого компромисса. В номере было холодно (на полную мощность дул кондиционер), и я в ней спал. Мы погладили эту курточку, Резо надел ее, я завязал на нем галстук, и на приеме у президента Израиля мой друг выглядел официально и весьма импозантно. Это был единственный раз, когда я видел на Резо галстук.
Подготовила