“Возвращение” глазами Тиграна Левоняна

Архив 201726/01/2017

В ереванском издательстве “Ван Айрян” на армянском языке вышла книга “Верадарц” (“Возвращение”) Народного артиста Армении, оперного певца и режиссера Тиграна ЛЕВОНЯНА (1936, Бейрут — 2004, Ереван) к 80-летию артиста с предисловием близкого друга, доктора филологических наук, писателя Норайра Адаляна “Мой Тигран Левонян”.

Если бы не бесконечная любовь к оперному искусству в семейном дуэте с примадонной оперной сцены Гоар Гаспарян, Левонян мог стать прекрасным живописцем или танцором, или писателем, или актером драматического амплуа, или комиком – он был талантлив во всем. “Возвращение” расписано поэтически выразительным слогом буквально по кадрам – это кинороман или сценарий, где автобиография автора доведена до высокой степени художественного обобщения, поэтому глубоко личная история Хандикянов, сплетаясь с историями других семей, дорастает до повествования о репатриации армян в Советскую Армению в 1940-е годы. Фрагменты из книги на русском языке публикуются впервые.

 

 

Свет и мрак послевоенного Еревана

К очарованию послевоенного Еревана примешивалась горечь утраты. Атмосфера дышала причудливым смешением света и мрака, восторг и ликование от победы над фашизмом не могли заглушить боли неисчислимых лишений и потерь.

Армен сразу влюбился в улицу Абовяна с двумя канавками. Ереван просто потряс мальчугана из Бейрута. Хаотичное движение автомобилей, телег, трамваев, нагруженных товаром осликов. Шум и гвалт оживленного уличного движения, где смешались пронзительный, резкий звон трамвая, скрежет тормозов и гудки автомобиля, крики погоняющих ослов торговцев. Вокруг люди в телогрейках и униформах цвета хаки. Повсюду развешаны ура-патриотические лозунги и афиши трофейных фильмов. Улицы кишат ворами-карманниками, сиротами и изголодавшимися нищими. Обвешанные орденами и медалями ветераны-инвалиды склонились в мольбе о подаянии. Слышен раскатистый смех чудом уцелевших в войну военных и членов их семей. На проезжающем мимо фаэтоне, как гроздья винограда, повисли ликующие солдаты, их родственники, музыканты – зурначи и дhолчи, которые, держа над головами бутылки, как бокалы, поют, надрывая горло и стараясь перекрыть уличный шум…

В толпе пешеходов резко выделялись репатрианты. По одежде, выражению лиц, манере держаться нетрудно догадаться, откуда родом каждый из них – из Америки, Греции или какой-либо из арабских стран. Торчащие, как пробки, шляпы соотечественников из зарубежья служат источником нескончаемых насмешек местного населения.

«Данак-мкрат сэрем, данак-мкрааат!» (“Ножи-ножницы точу! Ножницы-ножииии!!!”) – кричит варпет, волоча на себе тяжеленный станок, «hин шор, hин кошик», – вторит ему старьевщик в соседнем дворе.

Крестьяне из деревни, отец и сын, прилагая неимоверные усилия, пытаются сдвинуть с мертвой точки нагруженного тутой ишака, который, оторопев от непривычной городской суеты, застыл, как вкопанный, и перекрыл уличное движение на всем перекрестке. Но все бесполезно, на осла не действует даже жуткий ор милиционера, наводящего на всех неимоверный ужас. Водитель застрявшего по милости осла трамвая и пешеходы со всех сторон сыпят советами, надрывая горло. Торговцы из деревни, оказавшись в самой гуще толпы, тут же сориентировались и, не упуская случая, голосят: “Яйца! Деревенские яйца!”, “Сари цамон!” (жвачка природного происхождения), “Очхари мацун!” (мацони из бараньего молока). Между тем двое профессиональных карманников виртуозно орудуют в толпе, радуясь редкому везению. Чуть поодаль идет строительство, удары молота, скрежет пилы, визг и шум токарного станка наполняют воздух.

Под присмотром двух вооруженных конвоиров проходит группа немецких военнопленных, эти еще в недавнем прошлом бравые солдаты теперь скорее напоминают вылезших из могил призраков в оборванных лохмотьях, которые “вооружены” кирками, мотыгами, пилами, лопатами.

Из окна доносится голос Марики Рёкк (1913, Каир – 2004, Баден, немецкая киноактриса, танцовщица и певица. – Прим.пер.). Звук старенького патефона то плывет, то заходится в невнятной скороговорке.

 

“Отче наш”

…Армен на коленях молился перед сном посреди расстеленных на полу шести постелей и слезно умолял Святую Богоматерь вернуть их обратно в Бейрут… Он и раньше, в Ливане, никак не мог взять в толк, отчего взрослые с таким священным трепетом произносили: “Мтум корац хртчитнери анhюрнкал патерэ сев” (“И неприютный мрак лачуг, и копоть стен, их черный свод”… Е. Чаренц). Что в них такого притягательного, в этих затонувших в ночном мраке грязных стенах их съемного дома? Он искал и не находил ответа на мучительные вопросы: что такое Родина? Отчего это слово так волнует людей? Почему им так дорого то, что доставляет столько страданий?..

Сказать что-либо о “другой родине” в Армении было крайне опасно: всюду тебя подстерегали осведомители, даже стены имели уши, и каждое дитя, произнеся лишь первое слово, уже было обязано зарубить себе на носу, что молчание – золото. Ежесекундный страх, настороженность, подозрительность, подлог… что голод в сравнении со всем этим! – вполне сносное третьесортное испытание… Но испытание голодом тоже ни на миг не отступало, оно пугающей бледностью, смертоносным кошмаром отпечаталось во взглядах, на лицах, во всем облике людей…

…Парикмахер Погос, скромный трудяга, который имел семерых детей, был знаменит тем, что на стенах мэрии в Бейруте по ночам малевал лозунги антиправительственного содержания и в то же утро попадал за решетку. Жандармам не составляло особого труда найти ночного писаку: капли расплесканной масляной краски приводили их прямо к дверям его дома. В городской тюрьме Погоса принимали как родного, поскольку “обряд” с ночными лозунгами и последующим арестом их автора с завидным постоянством повторялся несколько раз в году.

– Погос, – спросила его однажды Шаке, мать Армена, – как это возможно, чтобы в Советском Союзе все были равны?..

– Сестричка Шаке, – просто и ясно объяснил Погос, – если отец наш, Сталин, поест курочку, то и нам достанется курятина. Если у Сталина на столе пататес (картошка), значит, и у нас на обед должна быть картошка.

– Понятно, – недоверчиво кивнула Шаке, – но откуда в стране столько курятины?

…И вот однажды на пороге ереванского дома неожиданно нарисовался большевик Погос с семью детьми, которые выглядели, как узники концентрационного лагеря и больше походили на призраков, чем на живых людей.

Шаке, не выдержав, прямо с порога спросила:

– Погос, ну и что теперь ест папа Сталин?

– Говно он ест! – заорал Погос, начисто забыв о всех предосторожностях…

 

“Аршак Второй”

В Опере давали “Аршака Второго” Чухаджяна. Саак и сын его, Армен, в полумраке зала, как завороженные, восхищенно следили за тем, как разворачивается действие в великолепном историческом спектакле о властителе Великой Армении… Мелькание огней в оркестровой яме, музыканты оркестра во фраках, дирижер, богатые декорации и костюмы – все это поразило впечатлительного юношу.

– Видишь? – шепчет Саак, – теперь ты понял, кто мы?.. А то Советская родина… Нет, вот она, наша Армения…

После спектакля Саак с Арменом, пройдя по роскошному фойе оперного театра, остановились на ступеньках широкой лестницы, чтобы разглядеть выходящих из зала зрителей. Отец и сын то и дело одобрительно переглядывались, отмечая изысканный вкус в одежде и достоинство, с каким держались заядлые театралы.

После всего этого великолепия узкие, кривые пыльные улицы города казались еще более жалкими.

– Поверь мне, – с гордостью говорил Саак, стараясь обходить ямы и попадающие под ноги камни, – у нас лучший Оперный театр в Союзе! В Бейруте даже полоперетты нет. Вот что значит иметь государство, государственность… А Ваграм Папазян? Артист мирового уровня! А Арам Хачатурян? А Мартирос Сарьян?.. Знаешь, кого вчера я встретил на улице? Аветика Исаакяна! – глазам не поверил… Но знаешь, что больше всего меня потрясло? Армянская милиция!… После 600 лет отсутствия государственности! Армянский милиционер, защитник страны… он нас с тобой спасает от преступников, воров, хулиганов…

 

“Тут должны быть и воры, и преступники”

В последнее время неудачи просто преследовали Саака, и у него появилось немало поводов для личного знакомства с участковым.

– Почему именно с тобой всегда неприятности? – возмущался милиционер, – почему меня ни разу не обокрали, а?

– Не могу знать, по правде говоря, – ответил Саак, – дай бог, чтобы вам никогда не пришлось пережить такого.

– Когда это случилось?

– Вчера.

– А ты где был в это время?

– Ходил по делам в министерство.

– Свидетели есть?

– Какие?

– Те, кто может подтвердить, что ты в это время был в министерстве.

– Вы что, меня подозреваете?

– Здесь я задаю вопросы! Отвечай!

– Нет таких свидетелей.

– Кого подозреваешь?

– Никого.

– Кто-то же своровал твое добро?!

– Понятно, не Святой же дух…

– Думай, что болтаешь! – заорал милиционер. – Ты не в церкви, и я тебе не священник, чтоб святых тут вспоминать! Удивляется, что унесли, а что ты хотел? – оставил без присмотра, они и унесли! В заграницах ваших не воруют, что ли?! – да там сын отца, сестра брата без штанов оставит… И не смотри на меня косо! Дай бог мне дожить до тех дней, когда мою должность ликвидируют за ненадобностью. Но пока государство мне платит, до тех пор и воры тут должны быть, и преступники, понял?.. А вор и должен воровать, не так разве?.. Ну не у меня же – у тебя, не ясно?.. Ну иди, думай, кого подозреваешь, надумаешь – зайдешь. Но учти, за ложное показание статья есть, понял?!

 

Жужу

Неудачи следовали одна за другой. Продав все, что имел, Саак на пару с одним знакомым приобрел мастерскую, а тот оформил ее на себя и выставил Саака за порог. А однажды по дороге домой на него напали воры и, нанеся ломом несколько ударов по голове, сорвали ручные часы. Саак позвал на помощь, теряя сознание, он успел услышать хлопанье закрывающихся дверей и окон.

Но более всего его ранило слово – резкое, жестокое… Однажды он долго, очень долго простоял в очереди за хлебом, и когда его очередь наконец подошла, поспешил бросить кусочек хлеба своей собаке, которая уже пять лет была полноправным членом его семьи. Маленькая такая собачонка по имени Жужу… И вдруг в очереди одна из женщин заорала благим матом: “И не стыдно тебе, ахпарский сукин сын, собаку хлебом кормить, когда люди голодают?!” – “Я вытерплю, собака не выдержит…” – виновато объяснил Саак, но кто-то в ярости пнул Жужу ногой, свалил ее, тут другие подоспели “на помощь” детине и, пиная ногами, задушили маленькую собачонку…

 

В подвале НКВД

Большевика Погоса пригласили “на беседу”. В подвале НКВД темно и сыро. Лицо Саркиса Багратыча освещает тусклый свет настольной лампы, он ритмично выстукивает пальцами по столу. Напротив в крайнем волнении сидит Погос, то и дело переводя недоуменный взгляд с Саркиса Багратыча на неподвижно сидящего в темном дальнем углу комнаты молчаливого незнакомца с револьвером.

– Мы довольны тем, как вы справились с работой начальника каравана репатриантов на корабле. Мы пригласили вас сюда, чтобы лично выразить свою благодарность. Нам известно все до мельчайших подробностей. Как вы сказали? “Давайте оставим наши межпартийные споры и раздоры по ту сторону границы”. Прекрасно сказано. И вы совершенно правы: мы обязаны позаботиться о заблудших душах наших соотечественников. А такие есть…

– Да, есть, но…

– Не будем называть их врагами, нет!.. Знаете, иногда слишком заботливая мать может задушить ребенка в своих объятиях.

– Да, именно…

– Но вы, конечно, как большевик, должны проявлять заботу. Для их же пользы… Кто из них дашнак?

– Микаэл, но нет… Он очень честный, чист, как стеклышко… Можете быть уверены… Есть и другие, но ведь не важно это. Всем можно доверять, они отреклись уже, они дашнаки в прошлом.

– Вы абсолютно правы. Составьте список… Но ради бога, пусть он никому не попадется в руки, включая меня… Составьте его только для себя самого и прошу вас, какими бы ни были они идеологическими противниками, не считайте их своими врагами. Нужно. Понимаете, с ними нужно работать… Обрабатывать их…

– Понимаю вас, но поверьте…

– Рады были с вами встретиться… До свидания. Мы вас еще пригласим.

 

Гюнтер

Строительная площадка, где работали немецкие военнопленные, была ограждена забором из колючей проволоки. Двое приставленных к ним военных надсмотрщиков были чисто формальным атрибутом: бежать у пленных не было ни желания, ни возможности. Жуткий вид пленных, сочетание рваных лохмотьев и тряпья с тем рубищем, которое осталось от солдатской униформы войск СС, подчеркивало отчаянное положение этих изгоев. Однако и по другую сторону колючей проволоки было немало нищих, одетых ничуть не лучше.

Детвора в округе проявляла к пленным особый интерес. Ребята собирались вдоль колючей проволоки и терпеливо дожидались перерыва, чтобы обменять лук, хлеб или картошку на самодельные деревянные игрушки, которые немцы мастерили своими руками… Вращающиеся на шесте фокусники, машинки с колесами, алюминиевые свистки, чучела…

Армен давно приметил, что один из пленных часто пристально смотрит на него. Молодой человек, лет под 30, с рыжей щетиной на лице, которая делала его немного похожим на Христа с полотен классических художников. Его печальный, обреченный, полный неизмеримой нежности взгляд волновал Армена до самой глубины души.

Однажды мальчишка принес ему кусок хлеба с сыром. И когда подошел к ограде, немец, ткнув себя пальцем в грудь, произнес: “Гюнтер”. “Армен”, – прошептал в ответ парнишка. Гюнтер опустился на колени и взял бутерброд с такой таинственной, загадочной улыбкой, будто это было нечто намного более значительное… Он бережно снял из нагрудного кармана деревянные игрушки – фокусника на шесте и дудочку – и протянул Армену. Затем вернул ему хлеб с сыром и попросил: “ Ти кушайт… данке… ти кушайт…” Армен, с удивлением поймав умоляющий взгляд немца, принялся за обе щеки уплетать бутерброд. А Гюнтер молча смотрел на ребенка, и огромные слезы катились из его глаз по впалым щекам, исчезая в густой щетине.

Армен с Гюнтером подружились. Но когда однажды мальчишка вновь подошел к ограде из колючей проволоки, рядом неожиданно выросла фигура бледного худого капитана. Он отогнал детей от забора с криком: “Что вы тут базар развели с фашистами! Ни мозгов у вас, ни самолюбия… Чтоб я больше вас тут не видел, понятно?!” Дети бросились врассыпную, а Армен отстал, потому что Гюнтер пытался показать ему какую-то фотографию.

И вдруг Армен почувствовал резкую боль, он громко вскрикнул и схватился за ухо. Капитан, выворачивая ему ухо, орал: “К тебе что, это не относится, щенок?! С фашистом породнился, сукин ты сын?!” Все произошло в одно мгновение: Гюнтер перепрыгнул через заграждение и вырвал Армена из рук капитана. Тот повалился на землю и, ошалев от неожиданности, одной рукой придерживая свою челюсть, в другой сжимая пистолет, орал во всю глотку: “Ладно, мать твою!.. Сейчас ты у меня получишь! Подожди только, твою мать!..” Подоспели двое конвоиров, на голову Гюнтера посыпались неисчислимые удары, ему больно выворачивали руки. Капитан, придя в себя, стал ногами бить пленного по животу… по груди… по лицу…

“Молодцы! Вот это молодцы!” – вдруг раздался чей-то громкий окрик. Это был старик со двора напротив – совсем седой, разутый, рубаха настежь распахнута. “С каких это пор бить пленного стало геройством? Оставьте его, стыд вам и позор! Не роняйте честь и достоинство армянина!” Капитан отступил, отряхнул одежду. А Гюнтер пытался разорванным в клочья рукавом вытереть окровавленное лицо. Вдруг капитан заметил на земле смятую фотографию. Поднял, рассмотрел и удивленно уставился на Армена: “Вот те раз! Вылитый этот парень…” С фотографии смотрело лицо, как две капли воды похожее на Армена… “Ганс, – прошептал Гюнтер, – Ганс…”

“Товарищь капитан, арестовать его? Забираем этого?..” – крикнул надсмотрщик. “Нет, – ответил капитан, – он свое получил, довольно, хватит с него!” Капитан смахнул с фотографии пыль и протянул ее Гюнтеру. “Данке, – с трудом выговорил немецкий солдат, – данке”. А Армену пришлось вновь ощутить и с новой силой возненавидеть свою беспомощность, и трусость, и забитость свою, и бессловесность. Ему было мучительно стыдно, что он будто окаменел и не смог защитить беззащитного Гюнтера, которого избили по его, Армена, вине. Он в оцепенении смотрел на пленного, ожидая увидеть в его взгляде обиду и осуждение. Но Гюнтер неожиданно весело подмигнул Армену и энергично принялся за свою работу, хотя трудно было не заметить, каких невероятных усилий ему стоило преодолевать боль.

…По улице Абовяна проходила колонна немецких военнопленных, а собравшиеся на тротуарах жители города молча провожали их взглядом. Не слышно было ни упреков, ни проклятий, дети не кидали в них камнями. Напротив, многие раздавали пленным хлеб и табак.

– Таат (татик — бабушка-арм.), – спросил один стоящую в толпе старенькую женщину, – кто из твоих сейчас воюет?

– Два внука, сын мой. Один в январе приезжал, другой…

– А когда сейчас их хлебом угощала, не подумала, что, может, один из них твоего внука и…?

– Чтоб у тебя язык отсох! Что ты несешь, бессовестный!.. Внук мой, мернем аревин, – молодой, здоровый парень, ничего с ним не случится! Бог хранит его. Но если, не приведи Господь, он вдруг окажется в плену, как эти молодые ребята, пусть такая же мать, как я, подаст ему кусочек черствого хлеба.

 

Список большевика Погоса

В подвале НКВД. Палец Саркиса Багратыча то включал, то выключал свет настольной лампы. Соответственно лицо большевика Погоса то появлялось, то исчезало.

– Как здоровье супруги? – спросил Саркис Багратыч, приветливо улыбаясь.

– Слава Богу, – ответил Погос, лихорадочно осознавая, что сказал что-то не то: “Боже мой, какой же я идиот! Имя Бога произнес, и где? – в НКВД!”

Но Саркис Багратыч продолжал улыбаться, а палец неожиданно выключил свет. В полном мраке его голос зазвучал совершенно иначе.

– Дай сюда список, скотина!

Свет снова включился. Бледный, как смерть, Погос всматривался в лицо собеседника, улыбка не сходила с заботливого выражения лица Саркиса Багратовича.

– Я список принес, но вы были правы, лучше пусть он хранится у меня…

Свет снова погас, и в тишине раздался грозный звериный рык Саркиса Багратыча:

– Положи список на стол, е… твою жену и детей!

Включился свет. Дрожащей рукой Погос протянул список Саркису Багратычу. Тот мягко улыбнулся.

– Как дети, здоровы?

– Слава Богу…

– Очень милые детишки, надеюсь, дома никаких проблем?

– С божьей помощью…

Комната снова погрузилась во мрак.

– Если в списке ты не назвал хотя бы одного, весь твой род будет изнасилован, а затем уничтожен.

Лампа снова загорелась.

– Мы должны преодолевать идеологические противоречия совместными усилиями, имея своей сверхзадачей…

Палец нажал на выключатель.

– Пасть заткни, говнюк! – прогремел в темноте голос Саркиса Багратыча.

Лампа осветила комнату, лицо изучающего список Саркиса Багратыча просветлело.

– Маладэц! Смотри-ка… Пэрэстарался…

– Наша партийная совесть спокойна, – тихо произнес Погос, его губы искривились в болезненной гримасе скорби и печали.

Палец выключил свет.

В то же мгновение лицо Погоса исчезло в абсолютном мраке.

 

Ссылка

В доме Армена все было перевернуто вверх дном. Люди в кепи и кителях защитного цвета буквально потрошили шкафы и гардеробы, сумки, постели, книги, одежду… Среди чекистов Армен сразу узнал депутата из батумского порта, он тогда сказал: “Вы приехали в страну, где наконец вздохнете свободно, здесь люди могут спокойно во всеуслышание выражать свое мнение”.

Мать крепко обняла маленького Акопика, ее тревожный взгляд перебегал с незнакомцев на испуганных детей, потом на бледного Саака, который непонятно почему изо всех сил старался выглядеть веселым и беспечным, и к этим бесцеремонно грубым чужим людям обращался как к родным: “Ребята, это просто забавное недоразумение… Вы убедитесь, оно скоро благополучно разрешится, и мы вместе это отпразднуем, такой закатим пир…”

Саак нарочито рассмеялся, когда его глаза встретились с грустным, укоряющим взглядом сына. И Армен вдруг вспомнил бабушку, которая вот точно так же, как теперь отец, с улыбкой на лице потеряла сознание, когда в морском порту они расставались навсегда. Как присуще это сочетание улыбки и страха западным армянам, которые всегда старались побороть зло добротой, улыбкой загородить путь неотвратимой беде…

– Вам дается полчаса, чтобы собраться, возьмите все самое необходимое! – скомандовал чекист.

– Простите, а теплую одежду брать? – спросил Саак. Чекист молча окинул его взглядом. Было совершенно непонятно, что именно выражал его взгляд: ненависть, жалость или презрение. Он молча повернулся и вышел.

– Чем мы провинились, за что нас высылают?! – кричал Саак, когда его силой запихивали в грузовую машину. – Что мы такого сделали?! В ссылку без всякой причины? Но куда, куда вы нас везете?!

Один из чекистов просто так, “на всякий случай” наотмашь ударил Саака по лицу. Тот, утирая платком брызнувшую из носа кровь, чуть слышно прошептал: “Что же вы, ребята, перед детьми нельзя было так…” Шаке с малышами, прижавшись друг к другу, тихо плакали…

…Шаке все не давала покоя мысль: какой еще народ в мире, пережив столько горя, мог сохранить любовь к людям, кому еще было дано быть настолько древним и все еще по-детски воспринимать мир, столько раз и так жестоко быть униженным, притесненным и обманутым и остаться настолько доверчивым и наивным, иметь трагическое прошлое и быть опьяненным ожиданиями завтрашнего дня…

И поняла она, что только тот способен противостоять испытаниям, кто ощущает себя человеком будущего.

Шаке владела многими языками, но была уверена, что только в армянском есть это вселяющее уверенность в завтрашнем дне, оптимистичное выражение, которое во все времена не сходит с уст людей: “Верчэ лав э линелу, верчэ лав э линелу…” (“В конце концов все будет хорошо…”)

 

Афоризмы от Тиграна Левоняна

Ненависть бесплодна, разрушительна. Строить что-то можно только на любви.

Не бывает профессионализма без чувства справедливости, как нет чувства справедливости без профессионализма.

Страшнее несправедливости – видимость справедливости, потому что она создана для обмана народных масс.

Истина никогда не связана с посредственностью – она обладает силой таланта и всегда неожиданна.

В нашем обществе вопрос гармоничного соотношения прав и обязанностей получил замечательное разрешение: одни имеют все права, другие – только обязанности.

Неудача простительна — непростительна неряшливость, небрежность.

Министерство культуры должно не руководить культурой, а служить ей.

У интеллигенции много врагов. В числе врагов, однако, не последнее место занимает сама интеллигенция — мтавораканутюн.

В искусстве самое мощное средство борьбы с негативным явлением – поддержка и продвижение чего-то лучшего, положительного.

Падение тоже есть парение, полет.

Опасность падения подстерегает только того, кто летает.

Доброта есть признак силы.

Творить добро — значит уметь в ущерб себе отказаться от чего-либо важного в пользу другого.

Тот враг, бесконечные удары которого закалили и сделали меня сильнее, мой друг.

Зависть лишена логики.

Злость

, вызванная завистью, не щадит и завистника.

В прежние времена честность считалась признаком благородства, теперь – признаком идиотизма.

Спасем высокие критерии, чтобы они спасли нас.

В тот день, когда прекратится твое продвижение к совершенству, неизбежно начнешь двигаться в обратном направлении.

Когда у порога в дверь стучится бедность, мир и согласие тотчас вылетают в окно. Когда в страну проникает несправедливость, армяне оставляют Армению.

Певец всегда влюблен …в самого себя.

Моя родина – национальная опера. Нет национальной оперы  — у меня и родины нет.

Тот, кто беден душой, не может обладать красивым, богатым голосом.

Большая ошибка – пренебрегать лучшими национальными культурными традициями. Но еще большая ошибка – оказаться в плену этих традиций, рабски следовать им.

В тот день, когда перестанешь в давно известном открывать нечто новое, попрощайся с искусством…

Уметь чувствовать и пробуждать чувства других – главное требование нашей профессии.

Проникнуть до самых глубин какого-либо чувства — значит подняться на самую вершину этого чувства.

Грош цена тому певцу, который обрел высокое профессиональное мастерство, но потерял способность быть человеком.

 

Подготовила и перевела

Лилит ЕПРЕМЯН