Вольф Мессинг, Смоктуновский, а также летающая “копейка”

Архив 201612/11/2016

Недавно “НВ” опубликовала миниатюры Константина АРАМЯНА (последний снимок), который, будучи уроженцем Армении, уже более двадцати лет проживает в Штатах. Научный работник, многие годы проработавший в ереванском НИИ, он живет в Нью-Йорке, посещает армянскую церковь Св.Мучеников в районе Квинс, продолжает писать рассказы “за жизнь” и читает в интернете «Новое Время». В беседе с корреспондентом «НВ» Арамян признался, что через свои рассказы пытается преодолеть грусть-тоску и ностальгию по родному Еревану. «Единственное, что хочу пожелать читателям «НВ» и своим соотечественникам, чтобы ничто и никогда не толкало их на эмиграцию…»

 

Предлагаем новые отрывки из воспоминаний К.Арамяна. Как и предыдущие, они написаны с юмором и мастерством состоявшегося писателя. Побольше бы таких соотечественников…

 

Окончание. Начало в номере ”НВ” от 18.10.16.

 

Вольф Мессинг и его удивительные сеансы

Дело было в 1956 году. Учился я тогда на втором курсе Ереванского политеха. Лекции по высшей математике читал нам “великий и ужасный” Дро – Дереник Михайлович Григорян. На его экзаменах из группы в двадцать пять человек резалось, как правило, студентов пятнадцать.

Проработчиком у Дро был Миша Акопян ( проработчик – это преподаватель, который прорабатывает, растолковывает лекцию профессора уже не всему курсу сразу, а отдельным группам, почти каждому студенту, решает и объясняет разные примеры, задачи). Миша был молод, можно сказать красив, нравился студенткам, да и сам был непрочь порисоваться. Напишет, бывало, на доске условие какого-нибудь примера или задачи и спрашивает нас: “Ну, видите-ли вы

решение?” Качаем головами. “И я пока что не вижу”. Oтходит от доски вглубь класса, подсаживается к какой-либо студентке, что посимпатичнее, и говорит: “А вот отсюда я решение уже вижу!” Потому в институте, где почти все профессора и преподаватели имели прозвища, его называли “Дамский Миша”.

Его отец, академик, кажется, был приглашён в Ереван из Москвы, где родился и получил образование и сам Миша. В нашем институте академик Акопян заведовал кафедрой физики. Так что его сын и наш проработчик Дамский Миша был выходцем из научной элиты.

Приезжал Миша в институт или на своей “Победе”, или на какой-то иномарке, тоже принадлежащей ему. Для всех нас это было чем-то запредельным. Завидовали ли мы ему? Нисколько! Иметь свою машину тогда было такой редкостью и было это для нас, студентов, таким недостижимым, что и думать об этом не думали, а потому и не завидовали. В Ереване было так мало автовладельцев, что когда в разговоре о ком-то говорили: “это тот Ашот (или Рубик), у кого синий “Москвич”, то легко понимали, о ком речь. Он ставил машину на улице Терьяна перед институтом так, чтобы мог поглядывать из аудитории на своё сокровище.

Приехал тогда в Ереван на гастроли знаменитый Вольф Мессинг. Наш проработчик, как-то придя в нашу группу, начал занятие не с математики, а с рассказа о Мессинге.

— Мой отец и Вольф Мессинг давние знакомые, можно сказать, друзья. Когда я узнал, что Мессинг в Ереване и мой отец собирается встретиться с ним, я стал просить его взять меня с собой на эту встречу. Отец согласился, но попросил меня, чтобы я ничего не говорил об опытах и “фокусах” Мессинга. Я дал слово. И вот вчера мы пошли к нему в гостиницу “Ереван”. Mессинг как раз пришёл после очередного выступления. Был уставшим, но очень обрадовался встрече с другом. Поговорили. Видим, что человек, действительно, измотан. Отец стал собираться уходить. Я, конечно, немного был разочарован этой встречей, ничего сверхъестественного не увидел. Просто обыкновенный, немного уставший человек, и только.

Мессинг же посмотрел на меня и говорит: “Вижу, что ты о чём-то хочешь попросить меня”. Oтец замахал руками: “Нет, нет, Вольф, ничего!” Tем не менее Мессинг кладёт на стол лист бумаги, даёт мне карандаш и говорит: “ Напиши любое число”. Я спросил, а сколько значное? “Любое”, повторил он.

И пока я раздумываю, какое же число написать, он продолжает беседовать с моим отцом. Сначала я написал какое-то четырёхзначное число, потом, подумав, приписал ещё одну цифру. Мессинг, заметив, что я готов, говорит: “Переверни листок”. Я перевернул. На обратной стороне я увидел то же самое число, но предварительно написанное Мессингом. Я был потрясён! А отец уже тянул меня к выходу.

Такой вот рассказ на уроке математики. Это было первое, что я услышал о Мессинге, как говорится, из первых уст. Тогда я и не думал, что всего через несколько дней я познаю чудо мессинговских опытов на себе.

В это время надо было готовить курсовую работу по сопромату. Недалеко жила однокурсница, которая раздобыла методику расчёта, и несколько студентов должны были собраться у неё, чтобы по исходным данным каждый написал свою курсовую. Я пошёл к ней. Чуть ли не в первый раз я надел новый пиджак, который сшили мне тоже, кажется, первый раз в жизни.

Я ещё только приступил к расчётам, как пришёл Алёша Василенко, мой одноклассник и друг. Его мама, Марина Диогеновна, заслуженная учительница республики, получила два билета на сеанс Мессинга, который должен вот-вот начаться в Доме учителя. Алёша еле нашёл меня и пригласил на этот сеанс.

Сопромат, конечно же, подождёт. Уложил я свою логарифмическую линейку во внутренний карман пиджака, с трудом застегнул пуговицы (пиджак-то новый) и мы пошли. Дом Учителя на улице Пушкина. Длинный, узкий, тесный зал. Кое-как нашли два места. Люди, которые пришли после нас, сидели-стояли и в узком проходе.

Сначала выступала взрослая дама. Она рассказывала о феноменальном даре Мессинга, о его жизни и опытах, о том, как проводится сеанс. Большинство опытов он проводит в контакте, держа за руку “диктующего”, и только раз за сеанс без такого контакта, так как на большее число раз у Мессинга просто не хватает энергии.

Зрители выбрали из своей среды жюри. Оно разместилось за столом на сцене и к ним стали передавать записки с заданиями. Передал записку и Алёша. Что он там написал, я не знал, да и вообще не заметил, когда он писал эту записку. Жюри брало записку и вызывало автора на сцену. Мессинг, а он появился на сцене уже после того, как все записки были собраны, брал за кисть написавшего и тот мысленно “диктовал” то, что было в записке. Мессинг “читал” его мысли и выполнял задание. В конце жюри брало листок с заданием и зачитывало. Зал аплодировал.

Наконец вызывают Алёшу. Он с трудом проходит между рядами и поднимается на сцену. Мессинг берёт его за руку и Алёша начинает “диктовать”. Не отпуская руки, Мессинг спускается с Алёшей в зал. Они еле продираются через проход. Около моего ряда останавливаются. Сначала вроде бы пытались пройти в другую сторону, но потом повернули и так, вдвоём, пробрались ко мне. Мессинг идёт впереди, ведя за собой «диктующего» Алёшу. Дошли. Мессинг хватает меня за руку и как-то рывком тянет в проход и далее на сцену. Он весь какой-то красный, нервный и немного дрожит. Я смотрю на него с испугом. Замечаю у него за ухом огромную шишку. Потом я где-то читал, что это была такая большая бородавка. На сцене Мессинг, отпустив мою руку, пытается освободившейся рукой расстегнуть мой пиджак. Это ему не удаётся – я сам его еле застегнул, пуговицы с трудом пролезали в петли. Мессинг, чувствую, на пределе, он тяжело дышит и часто вполголоса произносит: “Боже мой! Боже мой!”

Kогда я, наконец, понимаю, почему он нервничает, я сам быстро расстёгиваю пиджак. Мессинг вынимает из внутреннего кармана пиджака мою логарифмическую линейку и отпускает, наконец, Алёшкину руку. Уверенно пользуясь линейкой, делает вычисление, подходит к столу, берёт карандаш и пишет на бумаге знак корня, под ним число 25, знак равенства и цифру 5. Задание моего друга блестяще выполнено»

Мы уходим на свои места. И тогда же я понял, что теснота в зале и неподдающиеся пуговицы мешали Мессингу “следить” за командами диктующего и это нервировало его. Отсюда и эти “боже мой”.

Зал благодарно аплодирует, а я долго ещё потом до мелочей вспоминал этот “контакт” с одним из феноменальных и удивительных явлений ушедшего уже двадцатого века – встречу с Вольфом Мессингом.

 

«Все в порядке, папаша!»

 

Одесса, осень 1965 года. Ближайшей оказалась гостиница “Аркадия”. Так же назывался и район Одессы, санаторно-курортный и пляжный. Но оказалось, что в “Аркадию” никого не поселяют. Почему — я понял потом. К тому времени я имел богатейший опыт командировок. Четвертной (25 рублей) в паспорте, поданный в окошко администратора с командировочными удостоверениями, решил вопрос с гостиницей.

И целый месяц мы жили в Одессе. Этот месяц можно назвать вторым медовым. Мила работала четыре часа в день. Я тоже быстро решил все проблемы между ереванским и одесским заводами. Был совершенно свободен и, пока Мила с утра была в клинике, я доставал билеты в театры. Дважды были в театре оперетты. В те годы он был особенно популярен, так как там выступал Михаил Водяной. Мы посмотрели оперетту “На рассвете”, где Водяной был в роли Мишки-Япончика. И ещё посмотрели “Марицу”. А в знаменитом оперном театре слушали “Чио–Чио–Сан” с Марией Биешу. И, наконец, в прекрасном театре филармонии были на концерте Майи Кристалинской. Конечно, много гуляли по Одессе, любовались её памятниками.

Обедали мы в ресторане той же гостиницы “Аркадия”. Ресторан был небольшой, уютный. Официантки скоро стали узнавать нас, приветливо встречать и вкусно кормить. Как-то вечером в ресторане мы увидели большую группу людей, которые явно были очень хорошо знакомы друг с другом. Среди них мы узнали актеров Смоктуновского, Жжёнова и Романа Ткачука. Поужинав, все они вышли и, видно было из окна, у которого мы сидели, как они сели в автобус «Мосфильма» и куда-то уехали. В следующие вечера было то же самое. Они ужинали и куда-то уезжали. Официантка Валя сказала нам, что “Мосфильм” снимает в Одессе какой-то фильм. Я понял, почему гостиница не принимала новых постояльцев – почти вся она была занята съёмочным коллективом…

Этот месяц в гостинице был богат на случайные встречи. Как-то встретился мне один мой сотрудник из конструкторского отдела — Юра Ованесян, который напрочь не выговаривал букву “Р”, поэтому, когда я познакомил его с Милой, он представился : “Юий Айшакович”. Oн проводил в Одессе отпуск и собирался на теплоходе плыть до Батуми. Я спросил его, в отпуске один или с женой. Нет, сказал, Зепюй (Зепюр, его жена) осталась дома.

Юрий Аршакович был в нашем конструкторском отделе начальником бюро силовых трансформаторов. Говорят, когда ему звонил директор завода, он поднимал трубку и говорил: “Слушаю вас, Ёбейт Амбайцумович”, на что тот чуть ли не кричал: “Слушай, Ованесян, называй меня по фамилии!”

Но, несмотря на этот недостаток дикции, Юра был общительным, эрудированным человеком. Легко заводил знакомства. Поэтому, когда я сказал, что в гостинице проживает мосфильмовский коллектив и они здесь, в Одессе, снимают какой-то фильм, он загорелся желанием с кем-то из этой труппы познакомиться.

Дело это надолго откладывать он не стал и уже на другой день под вечер радостный постучался к нам в номер. Вошёл: “Kостя, у тебя есть коньяк?” Бутылка коньяка у меня, действительно, была. Ещё одна у Юры. Он потащил меня вниз, в ресторан. Мила с нами не пошла. В ресторане, сдвинув столы, мосфильмовцы отмечали чей-то день рождения. Среди уже знакомых лиц я увидел за столом Олега Ефремова и Ольгу Аросеву… Появление на столе двух пятизвёздочных армянских коньяков вызвало восторг у уже немного поддавшей киношной публики и скоро мы с Юрой чувствовали себя влившимися в их весёлую среду.

Однажды вечером мы ужинали в ресторане. За соседним столиком сидел Смоктуновский. А с другой стороны, тоже по соседству, с кем-то восседал Георгий Жжёнов. На нём был пышный многоцветный свитер и выглядел он очень солидно и импозантно, как и подобает известному и любимому мэтру. А Смоктуновский нам, особенно Миле, не понравился. Одет он был неряшливо в серый пиджачок потрёпанного вида. Сутулился и вообще вёл себя, что-ли, несолидно. Похоже, что был малость подшофе.

Подозвал официантку и заплетающимся языком попросил принести ему бутылку шампанского и четыре бутылки пива. Она принесла. Сидя на стуле, он обхватил все бутылки охапкой, пытался встать, но не смог. И так раза три. И что-то спьяна лопочет. На него с укоризной смотрит Жжёнов и вполголоса говорит: “Кеша, Кеша!” и показывает рукой вокруг, мол, все смотрят. Смоктуновский ставит бутылки на стол, встаёт, делает открытой ладонью такой отрицательный жест, говорит: “Папаша, всё в порядке, папаш-ша!”, забирает все бутылки и уходит…

Через год, когда на экраны вышел фильм “Берегись автомобиля”, мы увидели Смоктуновского-Деточкина в том самом пиджачке и с тем же самым восклицанием “Папаш-ша…”, произнесённым им уже по роли. Это когда Деточкин в пивном баре признаётся следователю Максиму Подберёзовикову (Олег Ефремов), зачем он угонял автомобили. Следователь, узнав, каким бескорыстным был угонщик, хочет порвать постановление о его аресте. Деточкин препятствует этому, между ними возникает громкая перепалка. Подумав, что в пивной возник скандал, кто-то вмешивается. И тогда Деточкин ему говорит: “Папаша! Всё в порядке, папаш-ша!”

Потом мы где-то прочитали, что этот великий артист часто вживался в образ своего героя таким вот путём и прогонял кусочки роли не в репетиционном помещении, а на публике. А часто в течение всего времени, пока шли съёмки, ходил в одежде своего персонажа…

 

Полет в «копейке» над Араратской долиной

Поздним весенним вечером 1980 года мне позвонила секретарь директора нашего НИИ и передала ему трубку. Вартан Смбатович сказал: “Костя, вот мы тут смотрим заявления наших сотрудников на получение автомобиля. Министерство выделило нам фонд на двадцать “Жигулей”. Завтра утром я вылетаю в Москву со списком тех, кого мы отобрали и дали право купить машину из этого фонда по госцене. Если ты готов к покупке, то мы тебя включим в этот список. Его сейчас подпишут секретарь парткома и председатель профкома, и я с этим списком улетаю”.

На следующий день в НИИ секретарь парткома обходил всех внесенных в список будущих владельцев машин с весьма приватным разговором. Каждому он доверительно сообщал, что тому человеку в министерстве, кто ведает распределением автомобилей по предприятиям, была обещана благодарность. И вот нам, внесенным в тот самый список, надо внести по триста рублей (в то время моя зарплата за полтора месяца) для этой “благодарности”. Естественно, все отнеслись к этому с пониманием.

Примерно через месяц из центра АвтоВАЗа пришло сообщение, что автомобили получены и всем, кто в списке, надлежит явиться туда, чтобы оплатить и оформить покупку и получить вожделенные “Жигули”. Явились все! Сначала долго маялись в очереди у кассы, куда вносили деньги, конечно, наличными.

Со стороны двора к воротам подходил некто, который назывался гонщиком, брал квитанцию и спрашивал — какого цвета машину вывезти. И тут-то оказывалось, что именно такого цвета машины в наличии нет. Следовал небольшой торг, после чего, получив в зубы десять рублей, “гонщик” уходил и через какое-то время подъезжал к воротам на машине желаемого цвета. Наступала очередь стража ворот. Тот, намекнув, что висячий замок заржавел и его надо смазать и, получив от сообразительного клиента “смазку” в виде десятки, открывал ворота, и гонщик, загнав машину в какое-то помещение, уходил к следующему клиенту.

То, что затем происходило или производилось в помещении, называлось предпродажным обслуживанием. Там находились как минимум пять “высококвалифицированных специалистов”. Один доставал из багажника зеркала заднего вида и закреплял их к передним стойкам кузова — десять рублей! Другой из того же багажника вытаскивал колпаки колес и защелкивал их на ободе. Правда, он еще и подгонял машину к подъемнику — тоже десятка! Еще один “спец” нажимал на кнопку и подъемник поднимал машину. Этого благодарили только пятеркой. Под поднятую машину входил важный “ходовик” с набором гаечных ключей и подтягивал или делал вид, что подтягивает две-три каких-то гайки — опять десять рублей! Наконец, машина спущена с подъемников, отведена в сторону и можно подходить к старшему продавцу, сидящему в сторонке за столом. Он заполнял документы на машину и вручал их владельцу. В этой предпродажной цепочке он был последним и самым важным лицом и давать ему надо было пятнадцать-двадцать рублей.

Итак, я стал владельцем “Жигулей” ВАЗ-2101. В Армении их кратко именовали “зро мек” — “ноль один”, по последним двум цифрам модели. Так же по последним двум цифрам назывались и последующие модели “Жигулей”. А в России только за первой моделью навсегда закрепилось ласковое слово “копейка”.

И именно с этой нашей “копейкой” связана история, которую я и хочу рассказать.

…Конец лета 1980 года. Владеем машиной уже месяца четыре, но пока толком никуда из города не выезжали.

Из Иванова приехал в гости Сережа Петров, сын Милиной кузины. Значит, он троюродный брат наших детей, а с Игорем даже одногодки — им скоро по восемнадцать, а Иришке скоро стукнет четырнадцать. Дети несколько дней погуляли по Еревану, а в выходной мы решили выехать за город на пикник. А как же! Мы теперь тоже “не лаптем щи хлебаем”, у нас как-никак своя машина!

Куда ехать, я тоже знаю. На склоне Арагаца, в нескольких километрах от Бюраканской обсерватории есть прекрасная поляна, окруженная тенистыми деревьями. Вот туда направил свои стопы, то бишь колеса нашей машины, и я. Закупку всего, что нужно для пикника, взял на себя Игорь.

Выехали в сторону Бюракана часов в девять утра. После Бюракана нам предстоит подняться к той самой поляне еще примерно на тысячу метров. Дорога хоть и шла на подъем, но пока не так круто и без особых поворотов. Вскоре показались башни обсерватории.

Проехали само село Бюракан. Дальше дорога пошла по крутому серпантину. Ехал я, естественно, очень осторожно. Наконец мы подъехали к той самой поляне. Но что это? Около поляны уже расположились два или три больших автобуса, и публика весело, шумно и деловито уже разжигала костры. Праздник жизни на этой поляне явно собирался состояться без нас, так как даже перспектив пристроиться в каком-либо уголке не было совсем. Увы, мы опоздали!

Оценив обстановку, я принял решение: мы спускаемся вниз, я знаю, как добраться до ущелья небольшой речки Оргов и на ее тенистых берегах найдем место для нашего пикника.

Кое-как развернувшись на крохотном пятачке, оставленном автобусами, мы начали спуск. Проехав два-три витка серпантина, я вдруг краем глаза заметил открывшийся с этого места вид на Арарат и Араратскую долину. Когда мы ехали на подъем, то Арарат был за нашей спиной. А теперь я увидел его во всей красе.

Сначала все это пронеслось в моем сознании в течение каких-то долей мгновения. Но в следующий миг какие-то чувства взяли верх над осторожностью, и я решил поделиться увиденным с нашим гостем. Держась одной рукой за руль, я простер вперед вторую руку и произнес: “Сережа, посмотри, как красив Арарат”. И тут я скорее почувствовал, чем ощутил, что случилось нечто нехорошее — я не вписывался в очередной поворот серпантина! Более инстинктивно, чем осознанно, я вывернул руль до упора вправо, нажал педаль тормоза и дернул ручник. Мое напряжение заметила Мила. Потом она говорила, что, выглянув в окно, увидела, что правое колесо уже наполовину находилось над обрывом. А это значило, что левый бок машины уже был даже не на обочине, а полностью повис над пропастью. На какое-то мгновенье машина остановилась и медленно стала заваливаться на левый бок и, наконец, покатилась вниз под обрыв. Первый боковой кувырок, потом, ускоряясь, второй, третий и на четвертом, ударившись о что-то, остановилась. Наш “Жигуль” лежал на правом боку, слегка откинувшись на крышу, которая уперлась в огромный, выше машины, осколок скалы. Когда все стихло, я спросил: “Все живы?” Откликнулись хором. Слава богу, живы!

Бутылки с лимонадом, что были около Милы, разбились вдребезги уже во время первого кувырка и дальше при втором, третьем кувырках вокруг всех носились осколки и горлышки (такими горлышками пользуются в кровавых драках, как показывают в фильмах). Но никого ни один осколок не задел! Гитара, взятая Игорем для культурной программы, лежала на полке у заднего стекла тоже абсолютно неповрежденной, хотя само стекло вылетело на первом же витке падения и было разбито в крошево.

Когда мы окончательно приземлились, то у машины не было ни одного целого стекла. Крыша смята и почти касается спинок сидений. Первым вылез я, так как находился у левой двери и был в положении “сверху”. Дети выползли кто через левую заднюю дверь, кто через проем, где до этого было заднее стекло. Наконец, я и Игорь вытянули из машины Милу. Она лежала на правой двери, которая стала “дном” перевернутой машины, встать и выкарабкаться самостоятельно не могла.

Иришка, оценив ситуацию, весело воскликнула: “Ура, пойдем поступать в каскадеры!” Да, видимо, только каскадеры могут выйти из покареженной машины как ни в чем не бывало после кульбитов с высоты шестиэтажного дома. А во время “полета” никто не произнес ни слова, не было криков и даже малейшей паники.

На пустынной до этого дороге стали останавливаться машины. Люди спускались по обрыву и бежали к нам. В полусотне метров от того места, где все это происходило, был небольшой дом. Как потом узнали, это был некий сторожевой пункт водохозяйства. Из этого дома к нам прибежали двое — мужчина и женщина. Женщина, причитая и почти плача, ощупывала детей, приговаривая: “Слава богу! Слава богу!” Как потом она рассказывала, именно на этом повороте каждый год случаются такие аварии. И всегда они кончались трагически. Всего месяц тому назад, говорит она, с поворота в обрыв на полном ходу свалился “Москвич”, все в нем погибли. Самая “благополучная” до сих пор авария — одного увезли в морг, троих — в больницу. Эти англух (безголовые) начальники, сколько им ни говори, так и не ставят на этих поворотах ограждений. Вот и сейчас мы с мужем, увидев все это, бежали к вам, думали, что, как обычно, будем вытаскивать из машины трупы. Но, слава богу, слава богу!

Кто-то из собравшихся предложил поехать с ним в ближайший пансионат. Там есть автокран. Его можно пригнать, чтобы как-то вытащить нашу машину. Игорь уехал с ним. Другой добровольный спасатель предложил всем вместе попробовать поставить машину на колеса. Что очень успешно и совершили! Когда приехал Игорь с автокраном, то стало ясно, что стрела автокрана никак не дотянется с дороги до нашей машины, находящейся глубоко под обрывом. Зато мужчина, что из дома водохозяйства, сказал: “Знаете, я так думаю, что машину надо как-то подтащить или подкатить во двор нашего дома, там чем-то прикрыть и дальше вам думать, что делать. Так как вскоре здесь может появиться автоинспекция и у вас будет новая головная боль с гаишниками”.

Все согласились с его доводами. А один парень-здоровяк предложил немного выправить крышу машины, так как перед рулем осталась узкая щель вместо ветрового стекла. Игорь протиснулся на правое, пассажирское, сиденье. Парень — на водительское. Откинув спинки кресел, они легли на них, уперлись ногами в крышу и смогли довольно значительно приподнять ее. После этого завели мотор и, опустив ручной тормоз, покатили машину (тоже под уклон, но не такой крутой) к дому этого доброго мужика. Поставили в небольшой дворик. Его жена вынесла какое-то покрывало и им накрыли машину. Еще кто-то вызвался отвезти мою семью в Аштарак, чтобы там уже думать о дальнейших действиях. Я же остался ждать вестей от них.

…Люба, конечно, изумилась и встревожилась, когда увидела, что компания, которую она всего пару часов назад проводила на пикник, возвратилась на чужой машине, да еще и без ее родного брата. Ей коротко поведали историю с нашим, мягко говоря, приключением, и она быстро сориентировалась. Люба в то время работала в Аштаракском райкоме и заведовала каким-то важным отделом. Так что вся районная знать была с ней в большой дружбе. Позвонила в Аштаракское ГАИ и, соединившись с тамошним начальником, капитаном Юрой Абовяном, обрисовала ситуацию, а со слов Игоря рассказала, где нахожусь я с нашей помятой машиной. И капитан помчался туда на своих служебных “Жигулях”. Прибыв на место, он представился мне и сказал, что приехать сюда его попросила Люба. У него уже был готов план. “Вот что, садись за руль моей машины, а я поеду на твоей”. — “Капитан, ты что! Я же всего час назад летел в пропасть, как я могу теперь вести машину вообще?!” Он объяснил, что другого выхода нет. Так как, выехав на трассу, можно нарваться на инспекторов уже республиканского ГАИ, и они наверняка остановят разбитую машину, если за рулем буду я. А его не остановят, увидя, что машину ведет капитан ГАИ, и значит он уже занимается этой аварией. На том и порешили. Пока спускались по оставшемуся серпантину, все было более-менее терпимо. Выехав на дорогу Ереван — Ленинакан, капитан на огромной скорости помчался в сторону Аштарака. Я еле поспевал за ним. Так быстро ездить я еще не умел.

Вскоре въехали в Аштарак и направились к любиному дому. У самого дома капитан остановился, вышел из машины и почему-то начал хохотать. Я подъехал и спросил его, в чем причина его такого веселья. Он говорит: “Знаешь, когда я ехал на твоей машине, то подумал: да-а, ездить на новой машине — это совсем другое дело! Не то что на моем заезженном гаишном драндулете. А сейчас, выйдя из машины, я снова посмотрел на эту измятую коробку и подумал: какая же это “новая” машина? И меня, извини, разобрал смех. Но зато, скажу тебе, ходовая часть в идеальном порядке. Найди хорошего кузовщика, выправляй железо, крась машину и езжай на здоровье!”

На том веселый капитан развернул свой “драндулет” и уехал. Поставили машину в любин гараж. Открыли багажник и увидели, что там все осталось как было. Благодаря плотно уложенной охапке виноградной лозы кастрюля с шашлычной бастурмой даже не сдвинулась с места. Решили вместо несостоявшегося пикника на пленере приготовить шашлык на мангале и за большим столом под навесом любиного двора попировать.

На запах шашлыка подтянулись кое-кто из соседей. Все, поднимая бокал, произносили примерно одинаковую фразу, уместную для этого случая: “Да что такое машина — кусок железа! Разве сравнить ее с человеческой жизнью и видеть, что вы все после всего, что случилось, живы и здоровы!” Эту фразу в тот день я уже слышал неоднократно.

Пришел и наш дальний родственник — дока в вопросах ремонта автомобилей, и на вскидку назвал сумму, в которую обойдется восстановление измятого кузова нашего авто. Надо только, говорит он, отдать машину в руки хорошего дзох-пчох, то-есть кузовщика. Дзох-пчох, так кузовщик кратко именуется в обиходе в наших краях. Дзох — это правщик, рихтовщик, выравнивающий погнутые части кузова. Он же пчох, потому что дует, то есть красит машину пульверизатором.

Через пару дней другой родственник, договорившись в том же центре ВАЗа с лучшим кузовщиком, перегнал нашу машину к нему. Помню имя этого кузовщика. Молодого парня звали Бардух (полное имя Бардугимеос, то есть Варфоломей по-армянски).

Бардух взялся за работу, но надо было купить все то, что восстановлению не подлежало: все двери, капот, оба передних крыла, все стекла. Многого в автоцентре не оказалось и пришлось побегать по получастным магазинам запчастей или доставать через знакомых. Крышу Бардух выправил идеально, машину покрасил и собрал. Когда я увидел ее, обомлел. Только придирчивый глаз опытного автомобилиста мог определить, что машина претерпела ремонт и покраску.

Наш возрожденный “Жигуль” можно было забирать из автосервиса. До этого я отреставрировал снятые с машины слегка погнутые и поцарапанные номерные знаки. Сделал это в одном из цехов опытного завода нашего НИИ. Сняли старую краску, отрихтовали, покрасили черной жаропрочной эмалью. Цифры и буквы я обвел белой краской.

Пока по этому делу я ходил в цех, его начальник, мой старый знакомый еще по работе на “Армэлектрозаводе”, пару раз подъезжал ко мне с предложением продать ему мою машину. Говорил: “Костя, я думаю, у тебя сердце уже остыло к этой машине, раз ты перенес в ней такое. Продай ее мне”. Я же отнекивался: мол, однажды перенеся “такое”, я, наоборот, еще больше прикипел душой к своим многострадальным “Жигулям”.

И надо же было, что когда я, прикрутив номерные знаки, выехал из АвтоВАЗа, мой тесть сообщил мне, что из Городского Совета пришло извещение, что выделенная ему машина прибыла и можно идти платить за нее и забирать. Спрашивал, как теперь ему быть с этим извещением.

Так что наше краткое совещание с тестем вынесло решение: “копейку” продать, “пятерку” — выкупить. О чем я тут же сообщил своему потенциальному покупателю: “Забирай мою машину за восемь тысяч”, на что он сразу же, думаю, и с удовольствием согласился.

На следующее утро мы поехали в какую-то службу, быстро оформили куплю-продажу. Во сколько официально оценили машину, не помню. Но я, получив наличными свои восемь тысяч, отдал ключи от машины и техпаспорт, приехал домой на уже не нашей машине и за рулем был ее новый хозяин.

Еще через день с тестем поехали в тот же автоцентр и, пройдя знакомую процедуру предпродажного сервиса, выехали из ворот на новых “Жигулях” ВАЗ-2105 цвета золотистой охры. Это была машина из самой первой партии “пятерок”, поступивших в Ереван.

На этой пятерке мы ездили вплоть до эмиграции в 1993 году в Соединенные Штаты.

 

На снимках: “копейка” — гордость советских автовладельцев; Вольф Мессинг — человек-загадка; Смоктуновский — Деточкин с бритой головой.