Владимир ШАХИДЖАНЯН: “Я участвовал в рождении как минимум трех миллионов людей…”

Архив 201210/05/2012

Известный журналист и психолог Владимир ШАХИДЖАНЯН за свои 72 года, по его словам, вынес для себя главную мысль: “Человек — это возможность, а жизнь — творчество”. Его биография — это набор возможностей с определенным элементом творчества: начинал рабочим на заводе “Вибратор”, затем стал ассистентом режиссера “Ленфильма”… С 1968 года сотрудничал с Институтом психиатрии, изучал вопросы социологии и сексологии. Этот опыт пригодился ему позже, когда он стал журналистом.

 По мотивам его переписки с читателями в газете “Московский комсомолец” в 1991 году вышла знаменитая книга “1001 вопрос про ЭТО”. Недавно она вновь переиздана, в связи с чем журнал “Итоги” на днях опубликовал интервью, которое с сокращениями публикуется ниже. Дополним только, что наш именитый соотечественник сегодня в тихой гавани — преподает психологию журналистского мастерства на журфаке МГУ.

 — Вы проснулись знаменитым после книги “1001 вопрос про ЭТО”. Как, собственно, вы из журналиста превратились едва ли не в главного сексолога страны?
— В 80-е годы, когда в “МК” главным редактором стал Павел Гусев, я оказался у него в консультантах, а заодно и вел рубрику “Про ЭТО”. В то время эффективность работы печатных СМИ измерялась количеством откликов. С момента открытия моей рубрики, в которой читатели задавали вопросы о сексе, письма в редакцию повалили мешками. Правда, у моей инициативы была и другая сторона. В то время секретарем Московского горкома КПСС был Борис Ельцин. По должности он всегда внимательно следил за столичной прессой. Помню, как он вызвал Гусева на ковер, кричал: “Что это за разврат?” Затем горком возглавил Лев Зайков. И атмосфера стала еще напряженнее. Как-то я написал небольшую заметку под названием “Возьмите инициативу в свои руки”. В конце заметки я советовал женщинам брать инициативу в свои руки и подробно объяснял, как и что делать. Говорят, в горкоме стоял такой ор!
— Как вам вообще удалось ее издать, ведь в те годы уровень ханжества в обществе зашкаливал?
— Мне везло в жизни. Когда партийные работники узнали о книге, вызвали на беседу Гусева, но он меня отстоял. Вдобавок в то время я сотрудничал с газетой “Советская Россия”, которую редактировал член ЦК КПСС Михаил Ненашев. И когда на меня организовывались атаки партийных бонз, он всегда брал меня под защиту. Когда книга уже была готова к выходу, министром печати стал Михаил Полторанин. Он помог достать бумагу для книги, но ее все равно не хватало для большого тиража. Но ведь я же авантюрист. Пришлось использовать личные связи, чтобы пригнать из Сыктывкара еще два вагона бумаги. Правда, один по пути украли. После выхода книги я прослыл главным развратником в стране.
— Наверное, преувеличиваете. Мужчины любят приписывать себе такого рода подвиги.
— У меня другой масштаб. По моим подсчетам, я участвовал в рождении как минимум трех миллионов людей. В книге, тираж которой вместе с пиратскими изданиями насчитывал 6-7 миллионов экземпляров, я рассказывал людям, как это делается. Ведь никто толком ничего не знал. Следуя моим советам, люди за месяц до зачатия переставали пить, курить, нормально питались, приезжали в дом отдыха и… Взамен я получал тысячи писем с благодарностями.
Еще в 70-е годы журналист Анатолий Рубинов из “Литературной газеты” много делал для того, чтобы открыть в Москве первую психологическую помощь. Я подключился к этой работе значительно позже, где-то в начале 90-х. В результате появилась бесплатная горячая линия, на которую поступало большое количество звонков. Кроме потерпевших неудачу в личной жизни, звонили люди, собиравшиеся покончить жизнь самоубийством на сексуальной, в том числе на гомосексуальной почве.
— Неужели в то время находились смельчаки, которые рассказывали о своей ориентации незнакомому человеку?
— В мире насчитывается классические 4 процента убежденных гомосексуалистов. А 30 процентов мужского населения либо пробовали хоть один раз в жизни, либо становились жертвами предложений подобного свойства. Следовало грамотно поддержать их словом.
— Удавалось?
— В случае с горячей линией — да. А вообще в вопросах взаимоотношения полов следует очень осторожно обращаться со словами. Помню, в 1973 году я сделал радиорепортаж со съезда акушеров и гинекологов, проходившего не где-нибудь, а в Кремлевском дворце съездов. Такие термины, как “бесплодие”, “матка” или “влагалище”, произносить было нельзя. Но в моем материале прозвучало слово “презерватив”. Разразился жуткий скандал: “Как ты мог? Ведь это всесоюзное радио!” Уровень ханжества действительно был запредельный.
— А как вы отважились употребить такое словцо?
— Я же всегда и во всем был авантюристом. Например, не боялся общаться и дружить с людьми, которые были на карандаше у органов госбезопасности. Так, другом моей юности был Алик Гинзбург. Когда нам было по двадцать лет с хвостиком, мы, собираясь поступать во ВГИК, мечтали о том, чтобы поставить чеховскую “Палату N 6”, “Осуждение Паганини” Анатолия Виноградова, пьесы о современных темах, после которых люди выходили бы из зала и хотели переделать свою жизнь. Может быть, поэтому Алик стал самым выдающимся диссидентом Советского Союза. Случилось так, что 20 мая 1978 года ФБР арестовало двух советских граждан, работавших в секретариате ООН. Рудольф Черняев и Вальдик Энгер трудились на советскую разведку и ухитрились добыть немало сверхсекретных сведений о военно-морских проектах США. Суд вынес приговор: каждому по 50 лет тюрьмы. В Москве решили, что разведчиков хорошо бы обменять. В это время Александр Гинзбург отбывал свой третий срок в СССР. Рассчитывать на апелляцию или амнистию было бесполезно. Благодаря Солженицыну, который в Гарварде сообщил западной прессе о несправедливом суде над Гинзбургом, вопрос о его освобождении переместился на высший политический уровень, и Алика вместе с четырьмя политзеками обменяли на разведчиков, их доставили прямо в Нью-Йорк.
— Вы умудрялись везде стать своим. Даже в цирк вас каким-то образом занесло.
— Цирк — это мое увлечение. В нем в советское время работало огромное количество замечательных людей. Легендарный Марк Местечкин, главный режиссер Московского цирка на Цветном бульваре, разрешал мне входить в его кабинет когда угодно и с кем угодно. У меня был свой ключ. И я приводил туда друзей, показывал портреты, рассказывал цирковые байки. Порой удивительно все в жизни переплетается. В репризах Никулина и Шуйдина работала собака по кличке Люкс. Однажды ночью ей стало плохо. Дежурный по цирку вызвал Никулина из дома. Тот приехал и застал собаку умирающей. На вскрытие Люкса везли, положив его на старый лист фанеры, случайно вытащенный из груды каких-то досок. Когда выходили из ветеринарной клиники, санитар сказал: “Фанерку-то заберите”. Взял Никулин в руки фанеру и обмер: на истершейся поверхности черной краской были нарисованы шляпа и тросточка, а через весь лист шла надпись “Енгибаров”.
Леонида Енгибарова я знал 13 лет. Клоун, пантомимист, способный рассмешить миллионы телезрителей. Он ежевечерне, а по воскресеньям и праздникам трижды в день заставлял смеяться зрителей, пришедших на представление в цирк — московский, ереванский, ленинградский, минский, пражский, варшавский. Я видел Енгибарова упоенным успехом, раздающим автографы, а буквально через полчаса — подавленным и злым. Вечером он уставший шел пешком домой, где его ждала мать. Общительный на арене, он был довольно замкнутым в кругу друзей. Да и друзей у него было не так уж и много. Самый верный друг — мама. А затем великолепная четверка — Ролан Быков, Юрий Белов, Олег Стриженов, Василий Шукшин. Однажды газетчики назвали Енгибарова клоуном с осенью в сердце. Ему понравился такой образ. В 1971 году он ушел из цирка. Говорил, что его там не понимали. Он всегда переживал, что оформить выезд за границу — проблема, хотя никуда убегать не собирался. Добиться денег на реквизит — неразрешимая задача. В чем только его не подозревали. Не женат — значит, развратник. Покупает охапки роз — значит, транжира. В то же время люди любили его. Помню, был такой случай. В поезде Москва — Астрахань пассажиры узнали Енгибарова и просили автографы. Подошла проводница, пожилая женщина, которая поинтересовалась, кто он. Когда Леня назвался, она сделала вид, что узнала, и сказала: “Как же, как же, моя дочка знает вас и даже наклеила в купе вашу фотографию”. Дочке было 19 лет, и она работала вместе с матерью. Проводница добавила: “Только вы там не один, там вас четверо”. На стене висела фотография “Битлз”. Женщина из-за схожести прически приняла Енгибарова за Джона Леннона… Умер Леонид 25 июля 1972 года, вечером, вскрикнув: “Мама, у меня все горит в груди, помоги мне!” Через 4 часа его не стало.
После смерти Леонида у меня внутри образовалась пустота. Мне не хватало клоуна-друга. Но получилось так, что в это время я готовил материал о Юрии Никулине для журнала “Искусство кино”. С Никулиным работалось хорошо (средний снимок), но медленно. Сначала он мне наговаривал все на магнитофон. Это продолжалось полтора года почти каждый день — в цирке, дома, за рулем, на гастролях. Потом я расшифровывал. Мне важно было сохранить интонацию, несколько раз я заставлял его говорить одно и то же по три раза.
В 60 лет он твердо решил больше клоуном не работать. Его уговаривало начальство — вы же еще физически крепкий, народ идет на имя, не бросайте цирк. Но нет, Никулин оставался непреклонен. Решил, и точка. Тяжело, трудно, но решение было принято — после 60 клоуном он больше не работал. Руководитель “Союзгосцирка” Анатолий Колеватов уговорил Юрия Никулина стать главным режиссером Цирка на Цветном бульваре.
— Наверное, по принципу талантливый человек талантлив во всем?
— У Никулина был секрет общения с другими людьми. Он не торопился, располагал людей к себе за две-три минуты. Бывало, так посмотрит, так пожмет руку, расскажет две-три истории, создаст собеседнику хорошее настроение, и тому покажется, что они с Никулиным давние друзья. А как отказать в просьбе другу? И чиновники подписывали ходатайства и сметы, решения и разрешения, указания и просьбы о содействии в сотнях кабинетов горкома партии, Совмина России и СССР. Помню, в 1991 году был такой случай. Юрий Владимирович сидел в двухэтажном здании, где временно размещалась дирекция строящегося цирка. На столе зазвонил телефон: “Юрий Владимирович, с вами говорит Юрий Михайлович Лужков. Не нужна ли моя помощь в строительстве цирка? Алло, Юрий Владимирович, вы меня слышите? Алло!” “Слышу, слышу, — ответил Никулин. — Я просто обалдел, потому и молчу. Первый раз такое, чтобы чиновник позвонил и сам предложил помощь”.
Никулин был во всем гениален. В том, как он вел машину, как ел макароны по-флотски, как относился к своим болезням. Его везут на серьезную операцию, а он рассказывает анекдот: “Проверяющий приехал в синагогу: “Скажите, пожалуйста, куда вы деваете сгоревший стеарин от свечей?” — “Отправляем на переплавку”. — “Скажите, а куда вы деваете крошки от мацы?” — “Собираем и отдаем на переработку и получаем новую мацу”. — “А куда вы деваете крайнюю плоть после обрезания?” — “Отправляем в город”. — “И что вам присылают?” — “Ну вот вас прислали”. Как-то он лежал в больнице. В палату вошла медсестра: “Юрий Владимирович, как жалко, что вы здесь, мы вас так ждали в реанимации”. Ему очень нравились такие истории, он их потом с удовольствием пересказывал.
— Вы свободно чувствовали себя не только за кулисами цирка. Правда ли, что встречались с Вольфом Мессингом?
— В 1973 году я готовил для газеты “Неделя” беседу с известным артистом, телепатом, как его тогда называли, человеком-тайной — Вольфом Мессингом. Интервью пролежало почти два года. И в 1975 году его все-таки решили опубликовать. Дежурные редакторы заверили меня, что материал стоит в номере, но нужно поставить визу — все-таки прошло два года. Договариваясь с Вольфом Григорьевичем, я попросил его встретиться как можно быстрее, ибо все уже сверстано и нужна только его подпись. Когда мы увиделись, он внимательно прочел материал и сказал: “Автограф оставлю. Только вы зря нервничаете. В последний момент нашу беседу снимут без объяснений, а вы ее опубликуете лет через двадцать, если, конечно, останется такое издание, как “Неделя”. Он оказался прав. За два часа до подписания номера материал сняли. Потом через несколько лет газету закрыли, а потом открыли вновь, и лишь спустя двадцать лет интервью было опубликовано.
— Как так получается: что ни знаменитость, то у вас про него история?
— Мне везло в жизни на замечательных людей. Когда мне было 12 лет, я учился в Ленинграде, ходил в студию при газете “Ленинские искры”. Вместе со мной учился мальчик Сережа Мечик. Красивый такой парень — высокий, белозубый. С громким голосом. Писал хорошие стихи. Мы дружили до 19 лет, а потом он уехал в Эстонию, поменял свою фамилию на материнскую и стал Довлатовым. Его литературный талант был виден уже тогда. Если бы он не пил, то мы бы получили гения, а так получили талант.
Еще было в моей жизни одно замечательное знакомство. С Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем (снимок слева) я познакомился в 1955 году, когда мне было пятнадцать лет, в доме Григория Львовича Рошаля и Веры Павловны Строевой. Я был вхож в их семью. Они боготворили этого застенчивого до болезненности человека и ценили его гениальность. В свое время они близко к сердцу приняли переживания Дмитрия Дмитриевича по поводу статьи в “Правде”, в которой его музыка была названа сумбуром. Именно тогда и укрепилась их дружба. В конце 60-х я работал на радио “Маяк”, и перед открытием очередного съезда композиторов меня попросили взять у Шостаковича интервью. Мы договорились о встрече. Я приехал, открыл репортерскую сумку, достал микрофон. Тут вошла в комнату секретарша. “Дмитрий Дмитриевич, я хотела бы пораньше уйти, если вы не возражаете…” “Конечно, конечно, идите…” — сказал он, словно извиняясь, что сам не догадался отпустить ее пораньше. Секретарша передала Шостаковичу конверт с зарплатой. Он не глядя положил его в карман. Помню, мы долго не могли начать разговор. В комнату опять вошел какой-то молодой человек. Попросил его выручить деньгами. Шостакович отдал ему всю свою зарплату. Я наконец приготовился к записи. Шостакович произнес: “Мы, советские композиторы, готовимся к съезду”. При этом он рукой придерживал не только подбородок, но и губы. Его речь звучала не очень отчетливо. Я понимал, что ОТК на радио зарубит запись. Я перезаписывал его выступление три раза, потом смирился и записал, как есть. В конце своей речи он перечислял имена талантливых композиторов, которым, по его мнению, нужно всячески помогать. Когда приехал на радио и принялся монтировать пленку для вечернего выпуска новостей, выяснилось, как я и предполагал, что запись звучит абсолютно неразборчиво. И тут я увидел известного пародиста Виктора Чистякова, бросился за помощью к нему. Я же авантюрист. Мы сели в студии. Оператор дала пленку, зазвучала речь Дмитрия Дмитриевича, а как только пошли фамилии, вступил Виктор Чистяков. С первого же дубля он произнес их четко, быстро, легко. Вечером я позвонил Дмитрию Дмитриевичу, и он искренне удивился, что все получилось.
— Сегодня вы создаете интернет-сообщество, как изволили выразиться, “порядочных людей”. Это что за диковинка?
— На моем сайте 1001.ru я пытаюсь объединить людей славных, умных и талантливых. Могу продолжать — порядочных, приличных, мягких, воспитанных, интеллигентных, которые будут и учиться, и общаться, и жить по принципу не “я тебе, а ты мне”, а “я тебе, а ты ему”. У меня в жизни было много удивительных встреч, которые в свое время помогли мне разобраться в себе. Именно поэтому каждому человеку я желаю найти свой смысл жизни, ибо когда жизнь осмысленна, она становится в сто, тысячу раз богаче и интереснее.