Вернисаж. Хлеб и зрелище

Архив 201018/11/2010

Григорий АРУТЮНЯН, член СХ Армении, коллекционер, автор книг “Русская школа в Армении”, “Русский портрет в частных собраниях”, статей о художниках. Недавно вышла его книга о ереванском Вернисаже — первая и единственная в своем роде. Разбираясь в истории давно прошедших веков, мы совершенно забываем о недавней истории. Предлагаем отрывки из этой любопытной книги Г.Арутюняна. Она написана с любовью и знанием предмета.

Середина 80-х в Армении, как и по всему СССР, ознаменовалась перестройкой. Воздух, казалось, был насыщен Свободой — этой пьянящей, но неуловимой категорией. Вот строки, вырвавшиеся в те годы:

“Все детство в “культе” я провел,
А юность — “оттепель” с “застоем”,
Но счастье к зрелости пришло —
Вздохнуть свободно в “перестрое”.

Старое разрушалось масштабно. Новое появлялось робко, временно. Но были явления, надолго и прочно входящие в нашу жизнь, становясь ее неотъемлемой частью.
К таким явлениям, бесспорно, относится и ереванский Вернисаж… Многое вокруг сейчас изменилось. Меняется и наш Вернисаж. Многих художников уж нет — кто уехал, кто покинул мир земной… Пришли новые, молодые. Вернисаж благоустраивается. Места для экспозиции давно платные. Появились кафе и магазинчики вокруг него. Это и радует, и настораживает. Радует, что создаются удобства художникам и посетителям Вернисажа. Настораживает возможность исчезновения той ауры Свободы, некой первозданности, чем так влечет всех Вернисаж. Боязнь, что в итоге он может превратиться в очередную художественную галерею со штатными продавцами и фиксированными ценами. И тогда исчезнет тот дух свободного общения, азарта случайных находок и приобретений. Это будет уже другой вернисаж — возможно, более организованный и предсказуемый. Остальное потихоньку забудется. Но хотелось бы сохранить в памяти хоть что-то от стихийного, карнавального и праздничного Вернисажа первых двадцати лет, которому мы многим обязаны.
Я вспомню лишь то, что видел и слышал, в чем принимал участие, тех, с кем общался, дружил и хорошо знаю, без прикрас и художественных измышлений.

25 мая 1986 г. состоялось открытие памятника Мартиросу Сарьяну в небольшом сквере у Оперы. Это был своего рода знак, как бы очередной зов Мастера своим молодым коллегам-художникам. И они не замедлили отозваться. Белокаменный Сарьян, дирижируя палитрой и кистью, магнитом стал притягивать к себе живописцев, как и в далекие 20-е прошлого века, когда он приехал в Армению. Кто первый вынес свои картины на всеобщее обозрение, не помню. Да и не столь это важно. Говорят, что это были студенты бывшего Театрально-художественного института — ныне Академия художеств — и училища им.Терлемезяна. На моей памяти — это художники Эдик Матевосян, Пируз, Левон Айказуни, Акоп Дадаян, Рафик Джавукцян, Павел Маркарян, Ольга Бударина, Аздрубал Арамуни, Самвел Меликсетян и другие. Они были среди первых — так будет верней.
Художник Самвел Закян вспоминает, что еще шли работы по благоустройству сквера после открытия памятника Сарьяну, а художники уже выставили свои работы. Как-то пришел посмотреть, как идет завершение этих работ, Карен Демирчян со свитой. Увидев рядом с недостроенными бордюрами картины, он одобрительно и дружелюбно улыбнулся авторам, но дипломатично добавил: “Не рановато ли, ребята?” Но такой возможности ждали давно. Эти слова Демирчяна в те времена однозначно означали “добро”. И художники с картинами еще плотней обступили Мартироса Сарьяна, ознаменовав тем самим рождение ереванского Вернисажа.
Итак, вторая половина 80-х. Один из первых, привлекший всеобщее внимание на Вернисаже, был молодой художник с густой гривой волос и выраженной восточной внешностью. Рядом стояли две-три его картины на фанере и холсте, написанные маслом в темно-охристых тонах. Работы эти очень гармонировали с обликом автора — было в них нечто таинственно-тревожное. Звали его Армен. “А что за подпись — Суар?” — “Это мой псевдоним, сокращенное от Сукиасян Армен”, — ответил парень. Стоял он прямо у памятника, и среди окружавшей яркости красок его работы выглядели еще суровей и таинственней. Подходили к нему редко. Картин его почти не покупали. Коллеги-художники по-дружески сочувствовали ему, наблюдая, как он безрезультатно приносит и уносит свои картины. Работы его тронули меня, и я стал их потихоньку приобретать. Это вызвало удивление не только моих близких, но и сторонних наблюдателей на Вернисаже. Помню, как, подходя к Армену, я услышал перешептывание продавщиц цветов, расположившихся неподалеку и, видимо, приметивших мой странный выбор: “Опять он отдает деньги за эту мазню, а наши цветы не покупает”. Стоили его картины от 15 до 25 рублей. Сколько букетов можно было тогда купить за эти деньги!
Я стал ходить и домой к Суару. Это имя ему очень шло и сразу прижилось. Прекрасные родители и супруга создавали соответствующую атмосферу, помогавшую рисовать и работать над собой. Мама его гордо говорила: “Представляете, наш мальчик вдруг стал рисовать и самозабвенно отдался живописи. Мы даже не думали, что у него есть эти способности”. Действительно, Суар рос на глазах. Его картины с каждым разом становились все выразительней и содержательней, в них был глубокий смысл и смелость решений. На глазах рождался художник. Его стали замечать. На Вернисаже появились почитатели. Картины Суара стали экспонироваться во вновь открывшейся галерее “Пюник” и в Доме художника. В 1990 г. Суар переехал в Москву. Стал членом Международного Союза художников ЮНЕСКО и Творческого союза “НУР”. Участвует во многих выставках. Путешествует по странам Востока. Изменил манеру и стиль письма — перенял смешанную технику с использованием камня, металла и др. Много импровизирует.
Его произведения находятся в частных коллекциях, в том числе и зарубежных. Недавно Суар приехал в Ереван, и мы встретились. За эти годы он много повидал, возмужал, но остался таким же мечтательным и скромным. Его вновь тянет в Армению. Мы прошлись по Вернисажу, где он начинал и многим ему обязан. Суар подарил мне последнюю оставшуюся у него работу из того раннего “вернисажного” периода. Уехал он с желанием вскоре вернуться и открыть в Ереване персональную выставку.
Одна из ярких личностей ереванского Вернисажа — Пируза Гезоян, или просто Пируз. Экзотическая внешность, эксцентричные манеры, неизменная сигарета в руках сразу обращали взоры посетителей Вернисажа к этой молодой женщине. Она не могла устоять на месте более минуты. Оставив свои картины, блуждала по аллеям сквера, с удовольствием пила кофе и стаканчик сухого вина с художниками в ближайшем кафе — “Козырьке”, часто при этом удивленно вопрошая: “Почему не покупают мои картины? Разве плохие? Мне же надо купить холст, краски, сигареты, дочке конфет и сладостей”. Мне приходилось слышать эти речи, но работ ее я еще не видел.
Однажды, придя на Вернисаж, я увидел Пируз стоящей на постаменте памятника Сарьяну. Она держала в руках холст внушительных размеров и громко апеллировала к публике: “Картина стоит 1 доллар!” Было это во второй половине 80-х. Доллар не стал еще нашей “национальной” валютой. Большинство его и не видело. По курсу “черного рынка” стоил он рублей 5. Подойдя поближе, я переспросил цену. “Один доллар, — гордо заявила Пируз и добавила: — Кто заплатит — картина его”. На холсте были изображены три девушки под тенью дерева — этакая “троица” или “три грации”. Светлая картина. Но где взять доллар? “Нет, хочу наконец увидеть и тоже заиметь хоть один доллар”, — настаивала Пируз. “А в рублях?” — “Если в рублях, то 100 рублей! Ведь все равно не купите”. У меня возникла симпатия к ней, и мы решили обсудить вопрос цены картины за кофе. Уступив картину, она с надеждой переспросила: “А вы будете еще покупать у меня?” — “Буду”. И действительно, у меня появилось много ее работ. Не все они были однозначны. Были и заведомо слабые. Но попадались и необычные, оригинальные, импульсивные, как и сам автор, а главное, узнаваемые — это Пируз. Пируз до сих пор выставляет свои работы на Вернисаже. У нее подросла дочь, она тоже рисует.
Липарит Егиазарян — Липо окончил Академию художеств им.Репина в Ленинграде. Тоже заметная личность. Свои картины он приносил редко — иногда только пару небольших этюдов, аккуратно сложенных в папке. На Вернисаже часто произносилось его имя — Липарита искали, просили совета, консультаций по той или иной работе. Сама его профессорская внешность — длинная шевелюра, окладистая с проседью борода, берет, очки — предрасполагала к доверию.
Вспоминается забавный случай, связанный с ним. Я тоже подался его чарам, и, когда другой вернисажец, Мелик Арсенян, зная мою тягу к старине, предложил мне холст конца XVIII — начала XIX вв. с сюжетом Оплакивания Христа за 500 рублей, я решил обратиться к Липариту за советом. Художественные достоинства картины не вызывали у меня сомнений, но несколько смущала цена. 500 рублей тогда, а было это в конце 80-х, были немалые деньги. Я был готов их заплатить, но чисто психологически хотелось и моральной поддержки. Выслушав просьбу, Липарит охотно согласился посмотреть картину и высказать свое мнение — стоит ли она этих денег. Мы отправились к Мелику домой. Я представил Липарита. Мелик радушно нас принял. Предложил кофе и ликер, достав его из собственноручно сделанного домашнего бара. После нескольких рюмок чудесного ликера я перевел разговор к цели нашего прихода. Старый холст без подрамника висел на стене, прибитый двумя гвоздями. Мелик, в принципе готовый и на некоторую уступку в цене, обратился к Липо: “Ну скажите, разве эта картина не стоит 500 рублей?” На что тот, уже разгоряченный ликером, неожиданно встал, артистично через лупу взглянул на картину и с пафосом изрек: “Как не стоит? Конечно, стоит!” Затем, выдержав паузу, к моему изумлению, добавил: “Стоит и 500, и 1000, и даже 1500!” Естественно, после такого грома средь ясного неба эта Pieta перешла ко мне лишь месяц спустя и уже за 1500 рублей. Консультация обошлась мне в 1000 р. От столь дорогих “консультаций” я в дальнейшем отказался, полагаясь на свой вкус и возможности, но работы Липарита с удовольствием приобретал и по сей день общаюсь с этим искренним человеком и прекрасным художником.

Постепенно на Вернисаже стали появляться и керамика, лаковая миниатюра, изделия из дерева, камня, ювелирка. Однажды, подойдя к молодому художнику Гарику Папояну, сейчас уже члену СХ Армении, я увидел возле его картин небольшие статуэтки из обожженной глины, изображавшие разные армянские типажи. Гарик познакомил меня с их автором — Кареном Григоряном. Они вместе учились в училище им.Терлемезяна. И жили вместе — нанимали в Конде небольшую комнатушку, так как приехали на учебу из Гюмри. Я поинтересовался у Карена, с кого он лепит эти портреты. “Ну, это не проблема. Вокруг столько интересных персонажей”. Я попросил Карена слепить небольшую фигурку с моего отца. Он согласился, но добавил, что ему надо поговорить с человеком, чтоб передать и характер. Одной такой встречи оказалось достаточно. Вскоре Карен пригласил меня к себе и показал статуэтку. Она мне очень понравилась. Он сумел передать не только сходство и характер, но и второстепенные на первый взгляд жесты, присущие только тифлисцу. Я с гордостью подарил ее отцу. Она привела его в восторг, но смотрел он на свое глиняное изваяние с некоторой грустью. Затем уже сам Карен предложил вылепить меня. “Я вас хорошо изучил и позировать не надо”. Вскоре и она была готова. Я поставил статуэтки рядом, на полку. Увидев такую композицию, отец здорово обрадовался: “Ва! Вот теперь другое дело и все понятно”, — воскликнул он. “Что понятно?” — спросил я. “Как что! Сразу видно, что ты непьющий, а я не гитарист”, — выпалил отец и, довольный, налил себе любимое “Саперави”. Дело в том, что он был изображен с чаркой вина, а я — с гитарой.
Я хотел заказать Карену еще серию персонажей, но он перестал появляться на Вернисаже. Я поинтересовался у Гарика, где его друг. “Он умер от ожогов, спасая детей при пожаре в родном Гюмри…” Увы, сгорел еще один талант, оставив нам работы, излучающие тепло и любовь.

Ереван двадцатого века, особенно его второй половины, жил богатой художественной жизнью. Художники, музыканты, поэты и писатели, режиссеры и актеры занимали уважаемое место в обществе. Кроме творцов были и достойные ценители их творений — коллекционеры. Однако понятие — коллекционирование — воспринималось в те времена настороженно и в лучшем случае рассматривалось как снобизм. Недаром тогда говорили, что слово “коллекционер” ассоциируется со словом “милиционер”, который, казалось, должен быть где-то рядом. Потому коллекционеры собирались и общались по интересам с опаской, часто меняя место встреч. К примеру, нумизматы и любители старины кучковались в сквере им.Гукасяна, позже — в доме офицеров, где им все же выделили место. Любители книг, букинисты — у театра им.Сундукяна. Филателисты имели свое официальное общество и собирались на проспекте Ленина — ныне пр.Маштоца и т.д. Функционировал один антикварный магазин на ул.Саят-Новы, художественный салон на улице Туманяна. Во второй половине 80-х открылся салон-галерея “Пюник”, где выставлялись работы современных авторов и старых мастеров, а также антиквариат. Но и он продержался недолго. Делались попытки активизировать художественную жизнь посредством аукционов. В мае 1988 г. в Доме кино был проведен первый, но, к сожалению, и последний в Ереване, антикварно-букинистический аукцион. Некоторое время и на территории ВДНХ проводился смешанный аукцион, где выставлялись и художественные работы. Но все это проходило тихо, без должной рекламы и знал об этом лишь узкий круг любителей.
Вернисаж открывал более широкие возможности для всех. Потихоньку стали обживать Вернисаж и собиратели всех мастей, но открыто продавать предметы коллекционирования не решались. Первыми не выдержали книжники и вынесли книги, разложив их прямо на асфальте. Потом появились ковры и карпеты. И пошло-поехало…
В то время на ереванском Вернисаже можно было найти все — и старинную медь и бронзу, и царское русское серебро и финифть, табакерки и портсигары, старый фарфор и фаянс, самовары, ступки, допотопные утюги и прочее. Изделия армянских, европейских, русских, восточных мастеров. Старинное оружие и часы, ордена и медали. Картины мастеров прошлого. Православные иконы, хоругви и кресты. Причем нередко попадались раритеты, имеющие и художественную, и коллекционную, и музейную ценность. Мне случалось видеть тогда на Вернисаже и подлинные работы короля ювелирного дела Карла Фаберже. Уж не говоря о серебре Сазикова, Овчиникова, Грачевых. Фарфор Попова, Корниловых, Гарднера, Кузнецова был постоянным ассортиментом на ереванском Вернисаже. Советский фарфор, ныне уже дефицитный, тогда обходили. Сколько человеческих судеб стояло за ними?! Сколько коллекций и осколков былых собраний, с которыми решили расстаться хозяева или их наследники, находили здесь свое последнее пристанище?! Но столько же новых коллекций и собраний начиналось и пополнялось здесь, на Вернисаже. Вернисаж сам стал поставщиком и посредником для многих коллекционеров и любителей.
“Какой чудный мягкий фарфор! Это Севр. Жаль, что чашечки из сервиза. Точно такой, но полный сервиз был у моей тетушки. Она его еле продала. Но мне нужен Лимож!” Хозяин чашечек с сожалением, что у него нет того, что ищет Левон, с радостью расстается со своим редчайшим “тет-а-тетом”. Далее Левон обсуждает с художниками детали национального костюма на их картинах. Дает советы покупателям ковров. Объясняет кому-то различие между старой и новой, искусственной патиной на статуэтке из металлического сплава. В иконном ряду ищет “школьную” икону, называя предлагаемые “сельским пошибом”, и берет не торгуясь прекрасный Палех. Все это Левон Авакян, в прошлом — инженер-конструктор, в настоящем — ценитель, собиратель и реставратор старины. Многие, казалось, безнадежно поврежденные предметы старины в его руках обретали вторую жизнь. Холеная внешность, звонкий голос с колоритным акцентом выходца из Гянджи, точнее — Гандзака, заразительный смех, пружинистая, мягкая походка и манера поведения сразу выделяют его на Вернисаже. А главное — покупает он без напряга, изящно, весело, часто не торгуясь. Есть у него нечто от симпатичного бальзаковского кузена Понса. Но в отличие от литературного Понса, который не признавал покупки дороже 100 франков, а купив предмет своей страсти — а собирал он все, — никогда с ним не расставался — Левон мог переплатить втридорога за, казалось бы, заурядную вещицу, а затем так же легко и красиво с ней расстаться. Особо любил и любит он обмены. Его известное, в узком кругу, изречение — “Обмен состоялся”, подкрепленное рукопожатием партнеров, означало, что обратного хода в этих обменах-головоломках уже нет. Ну а если он после сделки еще и напевал свои любимые арии без слов и на высоких нотах, то значило это его крайнее удовлетворение, которое он не скрывал.
Это уже театр. Без него нет Вернисажа.

…В начале 90-х Вернисаж вышел из “берегов”, заняв все газоны, дорожки сквера, а также тротуары. Он явно не умещал всех, несущих сюда все сделанное своими или чужими руками, семейные реликвии, предметы повседневного обихода, утварь. Сам памятник Сарьяну был буквально облеплен картинами. Дальше прорываться было некуда — разве что на прилегающие мостовые с жидким потоком автомобилей.
Страна переживала тяжелое и темное, в прямом и переносном смысле, время. Последствия землетрясения. Развал СССР. Провозглашение независимости. Блокада. На редкость холодные, снежные и затяжные зимы. Почти полное отсутствие всякого топлива. Перебои с водоснабжением и телефонной связью. Массовые закрытия заводов и предприятий и, как следствие, массовая безработица… Население осталось не у дел, не зная, как выжить на фоне политического и экономического коллапса и уже начавшегося карабахского вооруженного конфликта. Еще тяжелее переносился информационный голод — люди практически были лишены телевидения и радио, закрывались кинотеатры и театры, исчезли газеты и журналы. Многие вынужденно уезжали из Армении.
Не побоюсь сказать, что в эти годы, начала 90-х, Вернисаж сыграл не то что большую, а колоссальную роль в выживании тысяч армянских семей. Сам Вернисаж и дорога к нему стали без преувеличения такой же “дорогой жизни”, какой была замерзшая Ладога для блокадного Ленинграда. Об этой роли Вернисажа почти не говорится. Но это было так.
Расположившись в самом центре Ер
евана, Вернисаж находится в гуще всех событий, происходящих в республике. Вернисажевцы в той или иной форме участвовали в борьбе за демократические преобразования и независимость Армении. Оказывали как могли помощь пострадавшим от землетрясения. Когда дирижер Лорис Чкнаворян организовал благотворительную акцию в помощь пострадавшим от землетрясения, художники и мастера Вернисажа внесли и свою лепту. Собрав немалую денежную сумму, группа из Вернисажа во главе с вышеупомянутым Меликом Арсеняном вручила ее маэстро прямо на Театральной площади у Оперы, откуда начиналась эта акция. Немало вернисажевцев непосредственно участвовали и в карабахской войне.
Городские власти бросились спасать Вернисаж. Но как? Единственный выход — перенести его на более обширную территорию. И началась борьба. Была предложена аллея, берущая начало от площади Республики до Дома кино. Но не тут-то было. Художники Вернисажа наотрез отказывались уходить из любимого сквера, приводя множество аргументов, где главным был памятник Сарьяну — символ армянского искусства. В конфликт была вовлечена и милиция. Сама скульптура Сарьяна в тот период, как и великое творение Фальконе в пушкинском “Медном всаднике”, казалась, готова была сойти с постамента, чтобы отстоять коллег. И отстояла. Власти не смогли ничего противопоставить авторитету Варпета. И художники остались. Все остальные вскоре уже обживали новый или, как его еще называют, большой Вернисаж. Перешла туда и часть художников. Здесь, на новом, кстати, очень удачном месте их взяла под свою эгиду статуя Вардана Мамиконяна. Но костяк художников Вернисажа остался у памятника Сарьяну. Это разделение произошло летом 1993 г. С тех пор в Ереване два Вернисажа — у памятника Сарьяну, где выставляются только художники, и вблизи памятника Вардану Мамиконяну, где художники-прикладники, народные умельцы и мастера по дереву, камню, металлу, ювелиры и керамисты, вышивальщицы и ковроткачи, книжники и старьевщики вскоре образовали свои ряды. В каждом из них свой неписаный устав, свои законы, свои авторитеты.
Условно историю ереванского Вернисажа, на мой взгляд, можно разделить на три периода. Первый — 1986-1990 гг., когда на фоне бурлящей перестройки он выполнял в принципе одну функцию — самовыражения и самоутверждения части художников и народных умельцев. Второй — с 91 по 96-98 гг. — самый трудный и хочу еще раз отметить, героический период в истории ереванского Вернисажа, когда он взвалил на себя несвойственные ему функции физического и нравственного выживания тысяч людей. И третий — когда жизнь в стране медленно, но стала меняться к лучшему. Появилось электричество, заработали телевидение и радио, вновь открылись театры и концертные залы, появилось множество магазинов, картинных галерей и антикварных салонов, ресторанов, дискотек и казино на любой вкус. С тех пор и по сегодняшний день Вернисаж был и остается народным праздником. Праздником искусств, человеческих способностей, предприимчивости, работоспособности. Вернисаж — это и демонстрация воли, таланта народа, его нравственной высоты, оптимизма, ибо злой или впавший в уныние человек не будет творить, создавать Красоту. Вернисаж — это и национальное богатство Армении, символ мужества, стойкости народа, который на холод, голод, беспросветность, пренебрежение властей к творческим людям ответил взрывом, демонстрацией своего созидательного потенциала. 
Подготовила