“Вам известно, товарищи бойцы, что у нас дружба народов? ”

Архив 201329/06/2013

Автор публикуемых историй Михаил ЮДОВСКИЙ — человек творческий. Два в одном “флаконе”: писатель и художник. Киевлянин, он более двадцати лет живет в Германии — так спокойней. Начал писать для себя — в ящик, и живописать тоже для себя, несмотря на художественное образование. Несколько лет назад решился выйти “из подполья” — и успешно! Стал лауреатом поэтического конкурса, стихи и прозу стали печатать в Украине, России, Израиле, Европе и за океаном. В этом году московское издательство АСТ выпустило книгу прозы Юдовского “Воздушный шарик со свинцовым грузом”, вышел поэтический сборник в США.

Писатель-художник уже имеет несколько престижных литературных премий. Предлагаем несколько армянских баек из арсенала Михаила Юдовского (снимок справа). Симпатичные юмористические истории, написанные крупными “масляными” мазками, без всяких отвлекающих деталей. Сочный живописный стиль. “НВ” благодарит автора за эксклюзивный материал.

Из армейских баек

Когда я угодил в госпиталь, меня разместили в палате с еще тремя солдатами — пограничником, имя которого я забыл, Серегой Соколовым из Питера и фельдшером отделения Ромой Жангаряном.
— Слушай, — интересуется фельдшер, — а у тебя что?
— У меня много чего, — отвечаю. — Форма, шапка, шинель, сапоги.
— Попал сюда с чем?
— С несоответствием пятому пункту. Еврей, говорят, а необрезанный. Теперь обрезать будут.
— Слушай, зачем врешь?
— Ничего я не вру, — отвечаю. — Тебе доказательство предъявить?
С Ромой Жангаряном мы в первый же день чуть не подрались, а потом на удивление быстро сдружились.
— Ты на гражданке кем был? — поинтересовался он однажды.
— Сперва на художника учился, — говорю, — потом на английском факультете в Инязе.
— Молодец, слушай! А я почти учился в медицинском.
— Почти — это как? — спрашиваю.
— Это так: поступал, но не поступил.
— Что, трудно было поступить?
— Нет, — отвечает он, — наверное, не трудно. Но, видимо, дорого.
Узнав, что я пишу стихи и прочее, Рома говорит:
— Я в школе тоже литературу любил. У нас учительница была совсем молодая и такая красавица! У тебя какой писатель любимый?
— Гоголь, — отвечаю.
Рома посмотрел на меня удивленно и говорит:
— Извращенец.
— Кто, — спрашиваю, — я или Гоголь?
— Получается, что оба. Как можно любить писателя, который главного героя обезьяньим именем называет?
— Обезьяньим именем?
— Скажешь, нет? Макакий Макакьевич, по-твоему, человеческое имя?
***
Как-то я похвастался Роме, что чуть-чуть умею по-армянски.
— А ну, скажи что-нибудь, — говорит он.
— Эс кес серумэм (я тебя люблю), — произношу с гордостью. — Эс кэс чем серум (я тебя не люблю). Эли (еще).
— Я что-то не пойму, — говорит Рома. — Ты армянский с какой-то чувихой в постели изучал?
***
Подрались азербайджанец и армянин. Дело было до карабахского конфликта, но неприязнь друг к другу у некоторых имелась, хотя обычно кавказцы старались друг друга не задевать. Вызывают их к себе командир дивизиона и замполит. Командир говорит:
— Поздравляю, вы совсем оборзели. Вы в зеркало на свои рожи смотрели? Охренеть, как вас красят эти фингалы.
— Тут даже не в этом дело, товарищ подполковник, — вмешивается замполит. — А вот эта национальная подоплека… Вы понимаете, в какой стране вы живете? Вам известно, товарищи бойцы, что у нас дружба народов?
— Да? — переспрашивает армянин. — А каких конкретно народов у нас дружба?
***
Однажды под вечер я с Димой, моим напарником по Дому Офицеров, направились в мой полк: я — навестить своих друзей из дивизиона, он — к ребятам в типографию. Не знаю, как Дима, а я зашел довольно удачно: мой старшина Геворг Овсепян, пользуясь отсутствием офицеров, праздновал в каптерке день рождения. Родные передали ему с оказией посылку с фруктами, вином и парой бутылок коньяка.
— Извини, Геворг, — говорю, — я ж не знал… Получается, без подарка пришел.
— Пришел без подарка, уйдешь с подарком, — отвечает тот. — Я тебе сам подарок сделаю! Имею право на свой день рождения делать, что хочу.
Он взял с полки зеленую книжечку, надписал и протянул мне. На обложке значилось: “Этимология английского языка”. Я перелистнул. На обратной стороне было написано: “Моему другу Мишу Юдовскому”.
— Спасибо, Геворг, — говорю. — Не знаю, как насчет английского языка, а этимологию этой надписи я буду изучать долго и упорно.
***
Поссорившись с одним офицером из политотдела, я угодил на учения, где мне было решительно нечем заняться. Большую часть времени я сидел в палатке с моим старшиной Геворгом Овсепяном. Мы с ним лениво болтали и попивали чай.
— Слушай, — говорит он, — давай, пока мы тут на учениях отдыхаем, ты меня хоть чуть-чуть английскому подучишь. А то я все забыл.
— Идет, — говорю. — Уот из ер нейм?
— Геворг май нейм, — отвечает старшина. — Это я помню.
— А что еще помнишь? — интересуюсь.
— Хау олд помню. Хау мач помню. А, и вот еще помню: солджер из ноу педофил.
— Чего? — спрашиваю удивленно.
— Солдат ребенка не обидит.
***
На следующее утро после того, как мы вернулись с учений, в казарме раздается телефонный звонок. Дневальный-якут рапортует в трубку, затем говорит:
— Юдовский? Никак нет. У нас нет такой солдат.
— Это тебя нет, — обрывает его дежурный, отбирая трубку. — Дежурный по дивизиону сержант Молчанов… Есть. Так точно. Передам.
Затем кладет трубку и говорит мне:
— Слышь, Миха, требуют, чтоб ты немедленно шел в Дом Офицеров.
— Передай им, — отвечаю, — чтоб они шли еще дальше.
— Миха, а чего ты на меня наезжаешь? — обижается Молчанов. — Мое дело передать.
— Ладно, — говорю. — Извин
и. Геворга не видел?
— В каптерке.
Захожу в каптерку.
— Геворг, — говорю, — меня снова в Дом Офицеров зовут.
— Чего не радуешься? — спрашивает тот.
— А чему радоваться? — пожимаю плечами.
— В дивизионе лучше?
— Не знаю, — говорю. — Я бы лучше всего еще раз на учения съездил. Природа, чай в палатке, огонь в печке… Так бы все оставшиеся месяцы и провел.
— Понятно, — говорит Геворг. — Это у тебя преддембельский синдром. Скоро по армии скучать начнешь.
— Сплюнь, — говорю.
— Могу сплюнуть. А ты, если хочешь, оставайся. Запишу тебя в наряд по кухне.
— Понятно, — говорю. — Убедил. Я пошел. А то ты со своим армянским юмором еще и вправду будущего дембеля в наряд по кухне поставишь.
***
В конце марта речка, протекавшая неподалеку, разлилась, поднялись грунтовые воды и подвал Дома Офицеров затопило. Мы в срочном порядке принялись эвакуировать оттуда щиты и прочее имущество. Вода стояла по колено, и меня вдруг так скрутило, что я согнулся пополам и не мог разогнуться. Начальник Дома Офицеров велел отвести меня в госпиталь.
Дима и фотограф Миша, подхватив меня с обеих сторон, повели меня по назначению. Тут навстречу нам идет комендант гарнизона капитан Кошкенов. Останавливает нас и спрашивает:
— Ну, и куда вы ведете его в этой интересной позе?
— В госпиталь, — отвечает Дима.
— Зря, — говорит Кошкенов. — Отвели бы лучше на губу. Он уже принял правильное положение, чтоб его там употребили.
К врачам я не хотел и попросил ребят доставить меня к моему другу-фельдшеру Роме Жангаряну.
— Редко в гости заходишь, — попенял мне Рома. — А если заходишь, то весь какой-то скрюченный. Ты что, не рад меня видеть?
Кафе — наш дембельский аккорд — уже было почти готово, когда у меня вдруг вздулись все пальцы от нитрокраски, которая, видимо, проникла под кожу. Я бросился в госпиталь к Роме Жангаряну.
— Рома, — говорю, — спасай. Дембель под угрозой.
Рома глянул на мои пальцы и хихикнул.
— Ты чего, — говорю, — хихикаешь, сволочь?
— Ты, — отвечает Рома, — похож на надувного человечка из мультика. Не бойся, не весь похож. Только руки похожи.
— Спасибо, — говорю.
— Пожалуйста, дорогой. Это я чтоб ты от злости боль не так чувствовал. Сейчас резать буду. Может, тебе спирту дать глотнуть?
— Потом, — говорю. — Когда дорежешь.
Рома на удивление искусно вскрыл все опухоли ножницами, затем обмотал мне пальцы бинтами.
— Не больно? — спрашивает.
— Не больно, — говорю. — Спасибо тебе.
— Не за что. Так будешь спирт?
— Буду. Только водой разбавь, а то он горло жжет.
Рома посмотрел на мои забинтованные пальцы, снова хихикнул и говорит:
— А ты неженка.

Из коктебельских историй

В Коктебеле — в 1988 году — я и мои друзья познакомились с Борей Арутюняном, художником из Армении, который выставлял на набережной акварели. Акварели и в самом были хороши, я их долго и с удовольствием разглядывал, а Боря тем временем краешком глаза посматривал на меня и ребят, точно прикидывал, покупатели мы или просто любопытствующие. Наконец, он не выдержал и спросил:
— Нравятся?
— Очень, — отвечаю. — Светятся, как здешнее пространство.
— Молодец, красиво сказал! Слушай, а ты чем занимаешься?
— Художник, — говорю скромно.
— Я так и думал, — кивает Боря. — Хорошо, но плохо.
— Почему?
— Потому что ты не клиент. Художники у художников не покупают. Слушай, а твои друзья тоже художники?
— Нет, — отвечаю.
— Мы студенты политеха, — представились ребята.
— Тогда вы можете быть клиентами! — обрадовался Боря.
— Не могут, — говорю.
— Почему?
— Друзья художников у художников не покупают.
— А у кого они покупают?
— У друзей.
Боря подумал и говорит:
— Я понял. Нам всем надо срочно подружиться.
Художнику Боре Арутюняну на момент нашего коктебельского знакомства было 44 года, а мне 22. Как-то говорю ему в шутку:
— Слушай, раз мы друг у друга картины купить не можем, давай махнемся — ты мне свою картинку, я тебе свою.
Боря посерьезнел и говорит:
— Неравноценный обмен получится.
— Ничего, — отвечаю. — Иногда я готов действовать себе в убыток.
Боря глянул на меня с изумлением, затем расхохотался.
— Молодец, ара! — говорит. — Ты мне нравишься. Молодой, веселый, нахальный…
— Просто объективный, — уточняю я. — А остальные комплименты я отметаю. Ладно, бери просто так. Выбирай себе любую в подарок.
Боря посмотрел на меня исподлобья и спрашивает нехорошим тоном:
— Слушай, ты зачем так делаешь, а?
— А что я такого делаю? — удивляюсь.
— Кто из нас армянин, я или ты?
— Не волнуйся, ты армянин. Я всего лишь еврей из Киева.
— Тогда зачем такие жесты? Думаешь, ты щедрый? Ты легкомысленный. Тебе сколько лет?
— Двадцать два.
— А мне сорок четыре. И картины для меня — единственные дети, понимаешь?
— Понимаю. Ты детей продаешь?
— Не продаю, а отдаю, как невест. И получаю за них калым. Не век же им в родительском доме сидеть. Я не тиран, я любящий отец.
***
Однажды Боря Арутюнян решил провести меня с друзьями в парк Дома Творчества, где располагался чайный павильон. Боря с преувеличенной страстью живописца расхваливал тамошний чай со всевозможными травками — мятой, чабрецом и еще чем-то. Я, честно говоря, не большой любитель чаев с добавками, предпочитаю обычный черный, но решил промолчать во избежание кровной вражды. Словом, направились мы к Дому Творчества, но дорогу нам перегородила пожилая вахтерша в белом халате. Халат, отражая фонарный свет, гляделся в полумраке жутковато, как саван.
— Вы куда? — интересуется вахтерша.
— Чай пить, — отвечает Боря.
— Пейте на здоровье, — кивает та. — Идите к себе домой, ставьте чайник и пейте. А сюда вход по пропускам.
— Женщина! — возмущается Боря. — Что ты меня перед людьми позоришь? Перед друзьями зачем позоришь? Рухнет твой дом, если мы в нем по чашке чая выпьем? На куски развалится?
— Писательская книжка есть? — спрашивает вахтерша, зевая.
— Есть! Мне сто писателей книжки дарили! Тысяча!
— Вот и читайте их. А сюда мы только со своими книжками пускаем, а не с дареными.
— А внуков писательских пускаете? — спрашиваю, выходя вперед.
— Внуков? — удивляется вахтерша. — А что, твой дед писатель?
— Еще бы, — отвечаю.
— А как его зовут?
— Звали. Ильф и Петров.
— Что значит Ильф и Петров? Их же двое!
— Вообще-то, это нормально, когда у человека два дедушки.
— И оба писатели?
— Оба.
— Так, — с сомнением говорит вахтерша. — А эти? — И кивает на моих спутников.
— У них тоже есть дедушки, — говорю. — И не хуже остальных. Генкин дедушка — заслуженный ветеринар, принимал роды у овчарки маршала Жукова. Дедушка Витали строил метро в Феодосии…
— В Феодосии нет метро!
— Что поделать, если Виталин дедушка совершенно не умеет строить… Но намерение было благое. А у Бори… Боря, что делал твой дедушка?
— Детей, — мрачно отвечает Боря.
— И много сделал?
— Пять штук.
— Вот видите, — говорю вахтерше, — на таких людях страна держится. А вам жалко, чтоб мы чаю попили.
Тут мимо нас проходят двое, показав на ходу какие-то удостоверения и скрывшись в калитке ограды.
— Вот, — заявляет вахтерша, — это — писатели. А про дедушек своих каждый брехать может.
— Во-первых, почему брехать? — обижаюсь. — А, во-вторых, я, может, сам писатель. У меня, может, наследственная болезнь.
— Чем докажешь? — интересуется вахтерша.
Я подумал и процитировал из Вознесенского:
“Ну что тебе надо еще от меня?
Чугунна ограда. Улыбка темна.
Я музыка горя, ты музыка лада,
ты яблоко ада, да не про меня!
На всех континентах твои имена
прославил. Такие отгрохал лампады!
Ты музыка счастья, я нота разлада.
Ну что тебе надо еще от меня?”
— Это я-то музыка счастья? — спрашивает вахтерша, очнувшись.
— Ну да. Такой я вас вижу. То есть слышу.
— Понятно. Ты чего хотел?
— Пройти.
— Так проходи… А вы куда?
— Мы с ним, — объясняет Виталя.
— Тоже писатели? Чем докажете?
— У каждого своя наследственная болезнь, — говорю. — Вы ведь не хотите, чтобы на ваших глазах Генка начал принимать роды у собак, Виталя рыть метро, а Боря делать детей?
— Ладно, — говорит вахтерша, махнув рукой, — проходите… Пейте свой чай, с писателей не убудет.
Самое глупое в этой истории то, что Боря жутко на меня обиделся.
***
В очередной раз выставляю работки на коктебельской набережной. Подходит мужчина в панаме, смотрит долго, пристально, наконец интересуется:
— Почему без рамок?
— Чтоб дышали свободно, — отвечаю. — Вам бы понравилось, если б вас вставили в рамку?
— А вы думаете, у меня ее нет? Семья, работа, ответственность… Все должно иметь рамку, чтобы не развалиться на куски.
— А я-то гадаю, — говорю задумчиво, — чего не хватает коктебельскому ландшафту… Оказывается, рамки.
Мужчина махнул рукою, поправил панаму и удалился восвояси.
Следом за ним является очередной наблюдатель — пожилой человек лет шестидесяти пяти, худой и длинный, в роговых очках, с седыми волосами и седой бородой без усов, как у голландского шкипера. Одет в сандалии, шорты, из-под которых торчат тонкие безволосые ноги, и клетчатую рубаху, завязанную на животе узлом. Одной рукой сжимает огромный кривой сук вроде посоха, другой поддерживает локоток совсем молоденькой девушки лет восемнадцати.
— Обратите внимание, ладушка, — говорит старик, приблизившись тонкими губами к ушку своей спутницы, — на своеобычность этих картин. На их, я бы сказал, вызывающую отчужденность от окружающей действительности. Никаких реалий здешнего ландшафта. Голая, но небесплодная фантазия. К примеру, вот эту картину, — он кивает на одну из работ, — вы можете назвать претенциозной, притянуто-символичной, а также излишне умозрительной. Я же, ладушка, скажу вам так: мне она просто нравится. Или вот эта, — взмах посохом в сторону другой, — эта была бы просто гениальна, будь с левой стороны не три дерева, а два. Всего один лишний штрих, но он погубил картину.
— Знаете, — вмешиваюсь, — как раз вчера я продал картинку с двумя деревьями слева. Жаль, что не вы ее купили. Приходите завтра, может, еще подвезут.
Старик глянул на меня с таким удивлением, точно не подозревал, что у работ имеется художник и что этого художника как-то касаются разглагольствования о его картинах. Затем снова повернулся к молодой спутнице.
— А взгляните-ка, ладушка, вот сюда. Неплохо. Совсем неплохо. Хотя, конечно, подражание.
— Кому? — спрашиваю задето.
Старик подумал и отвечает:
— Французам.
— Каким именно?
— Постимпрессионистам.
И смотрит на девушку, чтобы узнать, какое впечатление произвело на нее это слово. Девушка не отреагировала.
— А я думал, таксидермистам, — и гляжу на старика, чтобы узнать, какое впечатление произвело на него это слово. Тот ничего не ответил, зато девушка прыснула.
— И сколько же стоят ваши работы? — интересуется старик.
— От пятнадцати до двадцати пяти рублей
— Понятно. Ладушка, — обращается он к своей спутнице, — не пора ли нам двинуться дальше?
— Не желаете приобрести картинку для вашей девушки? — останавливаю их я.
— Любезный юноша, — улыбается старик, — ваше предложение лестно, но неприемлемо.
— В силу каких причин? — осведомляюсь в тон.
— Нижеследующих. Ваши работы, хоть они графические и небольшого формата, стоят, несомненно, много более двадцати пяти рублей. Я бы, не задумываясь, отвалил вам за них, простите за высокий слог, пару сотен…
— Отваливайте, — великодушно согласился я.
— …Если бы располагал подобной суммой. К сожалению, таких денег у меня нет. Зато у меня есть совесть, которая не позволяет мне скупать хорошие вещи по дешевке. Потому что это блядство. На этой высокой ноте позвольте откланяться.
Они ушли, оставив меня переполненным значительности. Через некоторое время появляется Боря Арутюнян.
— Как идет торговля? — спрашивает.
— Не унижай этим словом высокое искусство, — отвечаю пафосно. — Вообще, прогадал я, когда картинками с тобой махнулся. Мне только что сказали, что мои работы несколько сотен стоят.
— Кто сказал?
— Удивительный человек. Старый, с бородой, с посохом и с молоденькой девушкой под ручку.
— А-а, Рюрик! — ухмыляется Боря. — Ты не слушай его. Он больной человек.
— В каком смысле?
— В каком смысле больной?
— В каком смысле Рюрик?
— Зовут его так. Рюрик Михайлович. Девочке сколько лет было?
— Восемнадцать-девятнадцать.
— Еще терпимо, слушай. Я его не первый год знаю. Однажды говорит мне: “Какое дивное было лето! Столько комсомолок и ни одного триппера”.
***
Однажды мы пригласили Борю к себе в Тихую бухту, располагавшуюся в нескольких километрах от коктебельского поселка.
— Вы там живете? — удивился он, невольно глянув на свои белые полотняные штаны и белоснежную рубашку. — В палатках, что ли?
— В палатках.
— А купаетесь где?
— В море. Там, знаешь ли, море есть. И французский пляж, между прочим, имеется.
— Это где голые плавают?
— И загорают тоже.
— Совсем голые?
— Совсем.
— Безобразие, — заявляет Боря. — Баня, а не пляж.
— Зато бесплатная натура, — пытаюсь вразумить. — Ты же художник.
— Я не рисую такую натуру, — отвечает он. — Я натуральную натуру рисую.
— В смысле?
— Природу. А людей не рисую.
— Почему?
Боря подумал и говорит:
— Надоели.

Из мелочей

Отчасти лингвистическая история, которая произошла в конце 80-х на Бессарабском рынке в Киеве. Один армянин потерял в этом многолюдном пространстве свою жену. После бесполезных поисков додумался сделать объявление по радио. Ему дали микрофон, и он нервно прокричал в него: “Мерат к…м (что в переводе с армянского означает “твою мамашу”, только погрубее)! Ты где ходишь, слушай?” Ему объясняют, что так объявлений не делают, давайте, мол, мы сами. После чего дежурный по рынку берет микрофон и говорит: “Уважаемая Мерат К…м! Просим вас зайти в комнату администрации рынка, где вас ожидает муж”.
***
Лет восемь назад, в Каннах, я около недели делил гостиничный номер с парнишкой-азербайджанцем, который уже несколько лет жил в Германии. Он оказался довольно легким и приятным человеком, говорить с ним можно было о чем угодно, пока мы случайно не коснулись армяно-азербайджанской темы. Превращение было изумительным. Не стану повторять того, что я услышал об армянах. Замечу лишь справедливости ради, что приблизительно то же я слыхал разве что от некоторых моих армянских знакомых об азербайджанцах. О чем и сообщил соседу по номеру.
— Они глупости говорят, — отмахнулся он.
— А ты умности говоришь? — спрашиваю. — Ладно, закрываем тему. По-моему, скорей израильтяне помирятся с палестинцами, чем азербайджанцы с армянами.
— Наверное, — кивнул он. — Вообще не понимаю, чего евреи и арабы не поделили, зачем воюют, зачем враждуют… Можно же по-человечески договориться.
Подготовила