“У меня великая возможность выплеснуть душу, сыграть старого (ч)удака Сенеку”

Архив 201223/02/2012

Недавно, прервав затянувшийся период “вне игры”, Армен ДЖИГАРХАНЯН вновь вышел на сцену
В созданном им театре он явился великим древним мудрецом в премьерном спектакле по пьесе Эдварда Радзинского “Театр времен Нерона и Сенеки”. Что же побудило артиста сделать поистине смелый шаг? Своих артистов Армен Борисович учит главному: “Расскажи о том, что у тебя болит”. Проблема, которая болит у мудрого Джигарханяна-Сенеки, пронзает с самой первой его реплики.

“Старость, — тихо и спокойно произносит он. — Вечерами надеваю две туники — все равно зябну…” Но пронзительна мысль не о самих неотвратимых годах. На сцену Джигарханян вновь вышел не просто потому, что ему уже 76, и он не может не думать о том, “а будет ли 77?” Обо всем этом — в монологе артиста.

— По большому счету я вышел, потому что с болью обнаружил, что мы — Иваны, которые не помнят родства. Или, как говорил наш общий друг товарищ Гамлет: “Распалась связь времен”. Он в этом видел трагедию. Мой врач однажды сказал мне: “Поблагодари своих родителей: они тебе хорошие гены прислали”. А у нас сейчас нет чувства генетического — генетической памяти, благодарности. Это порождает один из самых страшных наших пороков — жестокость. Когда рекламные картинки показывают нам, как красивые молодые люди обнимают ухоженных старушек, — это жестокая ложь. За картинками — жестокая реальность. Одному моему другу дочка прямо так и говорит: “Ну, когда же вы уйдете?” Мы же, сокрушается она, хотим жить так, чтобы никто нам не мешал. До каких пор мы должны, извини за грубость, убирать вашу какашку?!
Меня спрашивают, почему я Сенеку предпочел Сократу — ведь это самый “мой” герой, сыгранный на сцене родной Маяковки, где я прослужил 27 лет? Ведь я настолько сроднился с Сократом, что однажды мне приснился сон, будто я умер и меня хоронят в костюме афинского мудреца. Дело в том, что Сократ — совсем другая история. Это светлый урок живущим. А сегодня перед нами главной стоит проблема жестокости. В жизни мы руководствуемся тем, что необходимо уничтожать. Мы играем по правилам: кто кого оттолкнет, кто кого вытолкнет. Не буду приводить дешевых политических примеров. Я в своей жизни с этим сталкиваюсь каждый день. Вот прихожу в театр, которым, как на афишах написано, художественно руковожу. Я должен быть уважаем хотя бы за то, что достаю ему, прости за грубость, корм. Но я — реалист и понимаю, что от меня старческий запах идет, который мои артисты хорошо чувствуют. Но я своих ребят люблю. Как отец, дед, наверное, уже и прадед. Но для меня очевидно и горько, что по своей натуре — это культуристы, которые готовы всех порвать. У нас все хорошо: работа идет, деньги крутятся, мы знаем, кто наши лидеры. Но представить более безнравственную среду, чем нынешнюю, трудно. Да, люди ходят в церковь, ставят свечки, прикладываются к святыням. Но при этом полное отсутствие морали. Все превратилось в мероприятие, партсобрание. А ведь какие же великие слова сказал Кант: “Мы моральны не потому, что есть Бог. Но Бог есть потому, что мы моральны”.
…Я как-то говорил, что для меня каждый выход на сцену — это самоудовлетворение. Сейчас это чувство только усилилось. Вот 10 лет на сцене Маяковки я играл Нерона. Очень любил эту пьесу, получал удовольствие. Но никогда не думал, что она приведет меня к размышлениям о старости. А я-то думал о власти. О какой власти?! Что я о ней знал?! Мне один друг позвонил и выматерился: “Ты что, с ума сошел?! Играешь дряхлого (ч)удака!” Да, именно такого играю. И получаю от этого огромное самоудовлетворение. Потому что передо мной такая проблема возникла. И она отразилась в моей роли, в спектакле. Да, мне 76 лет. Когда Чуковскому исполнилось 80, он сказал: “Где мои 79?” И я об этом думаю — не в том смысле, что уже не могу заводить сексуальных романов, не в смысле полученных званий, орденов и будущего некролога. Грущу, плачу, смеюсь. Но этого никто не увидит. Зато у меня есть великая возможность выйти на сцену — и там обо всем рассказать. В этом смысле у меня великая профессия! И как гениально сказал про нее Ницше: “Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины”. Это не комплексы. Я старый такой на сцену иду, потому что чувствую, что должен театру помочь. Администрация говорит: “На Джигу зритель пойдет”. А мне хочется, чтобы и мои артисты пользовались такими благами. Более того, мне сказали, что если я поиграю, мне денег прибавят. Я играю и получаю самоудовлетворение, потому что понял, какая это удивительная вещь — связь времен. Я и сейчас о маме своей думаю, которая ушла примерно в этом возрасте… Великая у меня мать была! Простая машинистка, но такая страшная театралка! Когда я работал в ереванском театре, она всегда на гастроли со мной ездила. Не для того, чтобы мне кашу варить, — чтобы посмотреть. Это мама, когда в театральный поступать решил, а все отговаривали, мне сказала: “Слушай себя”. Я и сейчас следую этому совету. Только я сам, мой организм должен докопаться, разобраться, принять решение. Буду груб: в принципе мне не интересно, что думают обо мне. Черчилль очень хорошо сказал: “Самое интересное — что думает обо мне моя собака”. Я всех всегда слушаю. Иногда благодарю, иногда подальше посылаю. Но главное — это мой личный процесс, мой высший суд.
Среди моих героев — великие мудрецы-учителя — Сократ и Сенека. У меня были свои великие учителя в профессии — Армен Гулакян, Анатолий Эфрос, Андрей Гончаров, мой друг Марк Захаров. А в жизни — даже мой кот Фил, проживший со мной 17 лет, был моим учителем. Он научил меня очень важным вещам: нельзя сидеть, лежать неудобно. И если мне где-то плохо, я ухожу. Учитель для меня — не какое-то определенное лицо, а то, чему учусь каждый день. Заслуга моя в том, что я хочу учиться и постоянно это делаю. А не то чтобы: “Ой, дай-ка открою Маркса и что-нибудь умное из него запомню”. Вот сейчас, например, я учусь у Семена Штейнберга, который Нерона играет. Когда по пьесе он поддерживает меня и ведет, я чувствую, что он живой. …”Жизнь” — красиво звучит. Но сама эта вещь гораздо примитивней, она жесткая. Поэтому я очень люблю зайти, например, в “Кофеманию”, кофе попить. Очень вкусно! А все остальное… Бывает, что я хочу, но не могу. Бывает — могу, но не хочу. Не знаю, что из этого интересней. Вот смотрю, хороший мальчик, хорошо играет. А ведь это часть меня, я туда вложил. Возможно, ошибаюсь, но я этот кайф держу. “Кайф” — очень люблю это слово, но не в том виде, как его опошлили. Армяне говорят: “кеф”. Это значит — получать удовлетворение. А самый большой мой кеф — театр. Потому что у меня есть такая великая возможность — выйти на сцену и выплеснуть душу, сыграть старого (ч)удака Сенеку.