Три признания по одному случаю

Архив 201314/09/2013

На первый взгляд он не оставлял впечатления человека, с которым хочется обменяться визитками. Такого впечатления не оставлял он и на второй взгляд. Бывают же люди, от которых веет холодом, пренебрежением, недоступностью, и это еще не самое худшее, чем от них веет. Но чтоб оказаться такой свиньей… Но обо всем по порядку, и для начала визуальный портрет.
Человек представлял из себя существо где-то в районе тридцати пяти-сорока лет, средней упитанности, упакован в натуральную “Пуму”, обожаемую мачо среднего достатка из стран Африки и Латинской Америки. Взгляд существо имело отвлеченный, временами надменный, порой настолько, что при невысоком росте кажется, будто смотрят на тебя сверху вниз. Другая особенность взора заключалась в том, что он к тебе не очень-то и относился, а как бы проскальзывал по касательной мимо, не задерживаясь и не вникая в ненужные подробности.
Существо прибыло в отель “Ризорт” города Дилижана на сильно навороченном джипе с подобающими номерными знаками, имея при себе двух сыновей младшего и среднего школьного возраста и довольно миловидную жену.
Признание первое. Нарисованный темными красками портрет может несколько отличаться от оригинала и носить отчасти субъективный характер: мало ли кто смотрит не на тебя, а мимо, носит “Пуму”, популярную в других географических широтах, катается на джипах с избыточными наворотами, а наличие двух мальчишек школьного возраста, не говоря уже о миловидной жене — так это же дай Бог каждому! Тогда в чем дело и почему?
А дело в водителе. Выгрузив из джипа хозяйские пожитки, водитель покинул коттедж и больше не допускался под его крышу вплоть до самого вечера. Старшие хозяева коттеджа уже успели позавтракать, младшие во всю резвились на лужайке, затем все вместе уселись у телевизора, а водитель, молодой человек с длинным носом и затравленными глазами, как был за порогом коттеджа, так и оставался вне игры до самого конца. Быть за порогом — это и было его место.
К обеду, заперев дверь на ключ, семья потянулась в столовую, затем воротилась в покои, а водитель как был ни при чем, так со своим длинным носом и остался. Далее он был отправлен в город за фруктово-овощной снедью и только вечером, с наступлением темноты, убыл восвояси.
Признание второе. Обдумывая увиденное, автор поначалу проникся к водителю милосердием напополам с сочувствием, но, продолжая размышлять, пришел к неожиданному для себя выводу: так ему, холопу, и надо — чтоб пинали сапогом, притесняли, видели в нем пустое место, держали за чмо. Ведь тем безропотный холоп от человека с достоинством и отличается, что один молча и покорно сносит унижения, а другой лакейства не терпит и хамству противостоит. Разница перпендикулярная и категорическая.
Мой носатый визави, скорее всего, не слышал и о третьем законе Исаака Ньютона, по которому на каждое действие имеется такое же, но противоположное по направлению противодействие. А тут, в Дилижане, все было наоборот: действию не то чтобы мало-мальское противостояние, а только содействие собственному унижению и гнету, от которого одно раболепие да тупое молчание ягнят. Так что в случае с нашим героем все точно так, как со многими непредставленными: каждый получает то, что заслуживает.

Вернемся, однако, к нашим “свиньям”. Понятно, что более-менее уважающий себя “хазеин”-повелитель, будь он дважды в “Найке” и трижды в “Пуме”, не стал бы держать в черном теле своего служку, тем более (так показалось позже) был он не так уж дремуч, а держал достаточно высокий средний уровень. В общем, тут дело не столько в нем, тут дело в другом.
Тут дело в том, что нам часто перестает быть стыдно. Радостно, горько, обидно, приятно — да, пожалуйста, этого сколько хотите, а вот чтоб стыдно — дефицит, нету, на исходе. Спросите, за что должно быть стыдно?
За выставляемое напоказ богатство одних, в то время как другие едва сводят концы с концами, живут трудно, бедно и муторно.
За хамское пренебрежение общественным мнением во имя личного благополучия, приводящего к прирастанию богатства.
За беззастенчивое политическое бахвальство на тему: “Прошлое Армении великолепно, настоящее замечательно, будущее — выше всех похвал”. При этом не стыдно отбивать поклоны Западу в целом (или его отдельно взятым странам) только потому, что у них якобы все и во всем прекрасно да замечательно, хотя не платить налоги, как это делает миллионер Депардье, тоже стыдно.
Бесстыдно даже думать о возможности вручить хореографическое и эстетическое воспитание армянских детей заезжей распутнице в пуантах.
Отменное бесстыдство видит автор и в том, когда эру правления АОД-а пытаются переформатировать в хорошо забытое страшное.
Неловкость часто возникает и от необузданного прорыва на наши улицы, стены и витрины слов, обозначений и брендов почему-то на английском языке, в то время как скромное обаяние армянского загнано в положение бедной родственницы.
И уж полное бесстыдство видится в том, когда ношу берут не по плечам, делая вид, будто для них это в самый раз. Тут, чтоб не мудрить от себя, лучше послушаем Сократа: “Этого-то человека я мудрее, потому что мы с ним, пожалуй, оба ничего хорошего и дельного не знаем, но он, не зная, воображает, будто что-то знает, а если я не знаю, то и не воображаю”. Сказано по поводу того, с какой легкостью афиняне брались за бразды правления. Афиняне, правда, правили давно, но многое ли с тех пор изменилось?
Признание третье и последнее. Вирус начальника-хама и подчиненного-лакея так или иначе живет в большинстве из нас, и тут все дело в мере поражения, степени зараженности, запущенности порока: при передозировке в первом случае из нас выскакивает воинствующий хам, во втором — образуется безропотная челядь. И то, и другое одинаково противно.
Дилижан — Ереван