Торнадо, Кривопусков и чувство благодарности

Архив 201117/05/2011

“Армению” сильно качает, но она упорно идет к Сиднею. Не хватало муторной качки, так еще стали донимать торнадо. Правда, не такие ужасные, как в Аризоне, но все же неприятные, особенно для маленькой яхты в Тасманском море. Рассказывает Зорий БАЛАЯН.

Если бы мы совершали кругосветное плавание по мировому океану, напоминающему по своему характеру Тасманово море, то Бабас не смог бы толком снимать фильм, Гайк не смог бы сделать хотя бы один нормальный кадр, я бы что-то не настучал на машинке. Двенадцать дней ползли от Новой Зеландии до Мельбурна, и все это время мы с Ариком с трудом приводили мои нацарапанные на бумаге буквы в удобоваримый вид. Кошмар какой-то. Накопятся материалы — и я просто утону в них. Абсурдная будет ситуация — “плавая по океану, утонуть в бумагах”. Мы были почему-то уверены, что последний приавстралийский кусок Тасманова моря в шестьсот миль пойдет навстречу и сотворит нам хотя бы нормальный ураган. Я не шучу: куда легче приноровиться работать при шторме, при крупных белых барашках, нежели при тасмановых качках. Вот уже четвертые сутки судно переваливается с боку на бок. И это в то время, когда “Армения” спешит. Мы не можем опоздать: 30 апреля ровно в полдень надо быть в Сиднее. Ветер встречный, поэтому надо постоянно менять галс, чтобы то с одной, то с другой стороны надуть парус воздухом. Дело привычное. Громадные волны давят на борт. Корпус судна то оказывается в ущелье, то на пике. И так четыре дня. И все-таки я сел за машинку. И не у себя, а в каюткомпании. Восемь утра. Настало время завтрака. Кок жалобно смотрит на меня. Это значит, надо накрыть на стол. Спешит помочь мне перетащить пишущую машинку. За завтраком завязался разговор о качке. Гайк похвастался своим прогнозом, о котором поведал четыре дня тому назад. Он тогда сказал, что до самого Сиднея будем валиться с боку на бок. Ваагн задался вопросом: “Представляю вот, что было бы с нетренированным человеком”. Гайк и Бабас засмеялись. Они такого и представить не смогли бы. Ведь яхта касается волн бортами и днем, и ночью, чертя по воздуху свои замысловатые кривые. Мы, можно сказать, все это время делали вид, что спим.
Затрак длился недолго. Всем — рисовая каша, а Ваагну — макароны. Стараемся быстрее управиться. Нельзя долго сидеть за столом, держа тарелку и качаясь из стороны в сторону. Вдруг Мушег громко закричал: “Торнадо!” Это прозвучало сильнее, чем банальный “аврал!”. Все выскочили на палубу. Буквально под носом появился огромный белый шар. Мы видим, как поднимается вверх ярко белый столб. То, что я назвал шаром, вертится. Бурлит. А столб гнется то вправо, то влево. Бабас схватил телекамеру. Торнадо — это атмосферный вихрь, возникающий из грозового облака. А именно на той, западной, стороне над горизонтом — темные и светлые грозовые облака. Смерчи над сушей и морем разнятся и по своим характеристикам, и по внешнему виду. То, что я назвал столбом, ученые называют рукавом или хоботом. Вращаясь вихрем вокруг своей оси шириной до ста метров, они двигаются (особенно на суше) с довольно приличной скоростью. Видно, как вода, словно превратившись в нечто телесное, вращается, разбрасывая по сторонам многотонные брызги пенистых волн. Неожиданно слева от длинного рукава начало зарождаться второе торнадо. А вскоре и третье. Это надо было видеть! Прямо-таки роды, таинство.
Долго обсуждали эти удивительные торнадо, пока Арик не вынес утреннюю почту и положил мне на стол. Я бросил взгляд и заметил фамилию “Кривопусков”. Прочитал. И тут же начал собирать со стола материалы об армянской семье в спюрке. Понял, что придется писать о другом. По большому счету, даже не о Кривопускове, а о нас самих, о том, что для меня лично молчать — значит, всю оставшуюся жизнь терзать себя от стыда перед семьей Виктора, перед всеми борцами КРИКа — Комитета Российской интеллигенции “Карабах”. Дело ведь вовсе не в хамовитой, оскорбительной статье о Кривопускове, к тому же написанной прокурорским тоном. Ее напечатали в какой-то ереванской газете. Более пятидесяти лет я тружусь в журналистике и навсегда впитал в себя формулу “прокурору — прокуророво, журналисту — журналистово”. А уж оскорблять человеческое достоинство — это уже неискупимый грех. Дело в нашей благодарности вообще и в частности по отношению ко всем тем, кто в годы лихолетья сердечно протянул нам руки. Так уж получилось, что большинство их них были лично связаны со мной, и все непростые организационные работы вместе со своими друзьями и коллегами проводили несколько лет кряду. Это и академик Сахаров со своей супругой Еленой Боннэр, и второй спикер палаты лордов Великобритании Кэролайн Кокс со своими многочисленными делегациями, и легендарные “криковцы”, о которых уже было сказано (более сорока человек), и среди них подполковник внутренних войск МВД СССР Виктор Владимирович Кривопусков, который в самое жесточайшее время для Арцаха (1990-1991 гг.) был направлен в Степанакерт, чтобы возглавить оперативную (по существу карательную) группу.
Виктор вскоре понял, что председатель оргкомитета В.Поляничко и комендант района чрезвычайного положения генерал В.Сафонов, будучи членами ЦК компартии Азербайджана, практически выполняют задания Баку, отправляя министру МВД ложные донесения. Это он, Виктор Кривопусков, спас сотни наших соотечественников, которых азербайджанский ОМОН, пропуская молодых парней, схваченных во время комендантского часа, через так называемую фильтровую комнату, избивал до полусмерти и отправлял в шушинскую тюрьму. Многие уже не возвращались домой. Именно там Виктор Кривопусков ухитрился спасти сотни и сотни жизней наших молодых соотечественников. Он создал прекрасную документальную книгу “Мятежный Карабах”, в которой мало пишет о себе самом. Напомню, что развернутое послесловие к книге написал сопредседатель КРИКа Андрей Нуйкин, а редактировала Галина Нуйкина.
Я думаю, автор этой статьи в каком-то абсурдном перечне имен в конце своей книги, по идее, должен (или должна) был упомянуть и имена генерал-лейтенанта Манвела Григоряна и его супруги Назик, которых азеры изуродовали так, что перед отправкой в Шуши вынуждены были поместить в охраняемый госпиталь. Именно из госпиталя мы организовали побег Манвела и Назик. И осуществилось это спасение только при помощи Кривопускова. Виктор сумел во многом убедить руководство Министерства внутренних дел СССР об истиной ситуации, и это тоже нам помогало.
Помнится, однажды у бывшего Дома пионеров встретились с Грантом Матевосяном. Он сказал, что прочитал мой очерк о русском парне Дмитрие Мотриче, который геройски погиб в Арцахе, и его отец, узнав о гибели сына, приехал с Дальнего Востока, чтобы занять место сына в строю в Мартунинском направлении у Аво. Об этом, кстати, вышел недавно фильм. Тогда Грант предложил мне собрать побольше очерков и статей о тех, кто помогал нам в годы подполья и войны. Примерно через год он пригласил меня в Союз писателей по одному делу. Кажется, речь шла о судьбе Дома литераторов на Севане. В кабинете был Вано Сирадегян, с которым мы не встречались с глазу на глаз, пожалуй, с далеких советских времен. Я не хочу отходить от темы. Скажу лишь, что и там Грант поднял вопрос о теме благодарности. Он, помнится, начал с философских размышлений о том, что благодарность быстро стареет. И что это опасно. Я с ним был согласен. И во всех подробностях рассказал о гражданском подвиге русского офицера Кривопускова. Через некоторое время в Ереван приехал кинорежиссер Роман Балаян со своей семьей, и мы отмечали его юбилей. По-моему, пятидесятипятилетие. На вечере том был и Грант. Присутствие русских обязывало часто говорить по-русски. В своем тосте Грант вернулся к теме благодарности, напоминая о тех примерах, которые я ему приводил. Увы, не успели мы при его жизни. Года два назад в издательстве “Амарас” вышел большой том Андрея Нуйкина “Боль моя — Карабах” с моим предисловием. В книге вся история КРИКа, о всех тех, кто откликнулся на пространную статью Андрея Нуйкина в “Известиях”: “Где ты была, русская интеллигенция?” И, конечно, там есть о Викторе Кривопускове.
Верно сказано, что не надо выпить весь океан, чтобы узнать, что он соленый. Довольно и одной капли. Достаточно было прочитать, что Кривопускова посещают по четным и нечетным дням, чтобы не поверить уже ни одному слову. Со мной-то легче. Я вообще не посещаю Виктора. Во-первых, давно меня нет в Ереване, во-вторых, мы с Кривопусковым встречаемся или у меня дома в Ереване, или у него в Москве. Кстати, по большому счету, выполняя завет незабвенного Гранта, я и несколько моих друзей специально посетили отца Виктора, ныне покойного Владимира Кривопускова, и выразили благодарность за то, что сделал для нас его сын и в результате лишился весьма перспективной милицейской карьеры.
И еще: классики публицистики и журналистики не раз повторяли, что чем острее статья, тем больше должно быть авторского чувства такта. Ибо имеем дело с современниками, одновременниками, у которых есть дети, родители, семьи.
Мне думается, нам надо в Законе “О печати” рядом со словосочетанием “свобода слова” добавить “чувство такта”.
Борт “Армения”,
Тихий океан