Терпение… или В ожидании Ковчега

Архив 201026/05/2010

Очерк “Пыль и камень”, отрывки из которого предлагаем читателям, написан был десять (а может, и больше) лет назад и опубликован в журнале “Наш современник” в 2001 году. Его написал Андрей ВОРОНЦОВ, выпускник Литинститута, автор двух романов и многочисленных статей о русской литературе и истории. 

Он прилетел тогда в Ереван по печальному поводу и пробыл только три дня… Разумеется, почти ничего толком не увидел, поэтому очерк его получился несколько тенденциозным, даже местами нелестным. Даже обидно, ведь Ереван 2000-го — это не был уже Ереван 90-х годов. Однако совсем не кажущееся высокомерие москвича сменяется пониманием ситуации и характера народа. Очерк Андрея Воронцова дает и нам возможность увидеть себя со стороны, с расстояния в десять-пятнадцать лет, и сравнить, соотнести с сегодняшними реалиями. Изменения разительные, местами несравнимые. Жаль, что он не побывал вновь в Ереване и не увидел залитого светом ночного города, многие новостройки, потоки машин, обильные магазины, вновь зазеленевшие пустыри и т.д. (Всего этого не видел в упор и недавно побывавший в Ереване зомбированный азербайджанский сельхозминистр, “откровенно” сказавший, что никаких изменений не узрел. Попробовал бы только узреть…) Пишет А.Воронцов и о проблемах постсоветской армянской экономики, об армянском коньяке, о новом “урбанизме” — о том, что нам хорошо известно, о том, через что мы прошли. Мы не сочли нужным оставить эти отрывки — излишний мазохизм вредит. Главная ценность этого очерка в том, что автор понял нас, понял, на чем основана армянская ментальность, понял, в чем смысл армянского “терпения”. Почувствовал, что он “один из них, а земля эта не чужая”. Это очень важно. Мы — не чужие друг другу. В одном автор очерка не прав — не только Армения нуждается в России, но и России необходима Армения. Верные друзья и союзники нужны всегда и всем. Нынче это большая редкость…

…Рейс “Аэрофлота” Москва — Ереван задерживался на два часа. Среди пассажиров русских почти не было: я да какой-то бывший депутат “демократического розлива”, о котором с уверенностью нельзя сказать, русский ли он. Видимо, чтобы осознать, а что, собственно, значило крушение советской империи — прежде всего для тех, кто стал теперь “независимыми”, — надо ехать не в сторону Европы, а от нее. 
Когда поздно ночью самолет стал заходить на посадку над аэропортом “Звартноц”, я, глядя в иллюминатор, подумал: а где же Ереван? Привычного моря огней, которое видишь при подлете к миллионным городам, не было — только разрозненные кусты огоньков, как будто на месте Еревана теперь лежали несколько разобщенных деревень. Энергетический кризис… И это, конечно, было далеко не единственным признаком новых времен. 
Помнится, когда студентом в советское время я прилетел в армянскую столицу, никто не ловил меня за руку, не предлагал, как в Москве, довезти до города. Я вообще был никому не нужен. Хочешь — иди на автобус, хочешь — лови такси… А здесь, еще в таможенном загоне, я услышал стук в стекло и глухое: “Эй! Эй!” Там, снаружи, стоял какой-то косматый, бородатый человек и явно пытался привлечь мое внимание. Я подумал: не меня ли это встречают, подошел ближе. “Друг, я тебя довезу до города! — кричал, искательно улыбаясь, косматый. — Ни к кому больше не садись! Я ведь первый тебя встретил, да? Моя машина вон там стоит, запомни!” 
Миновав таможню, я увидел освещенное представительство “Аэрофлота” и решил сразу купить билет обратно, благо желающих больше не было. Но на удобный для меня день и час билетов не оказалось, и я пошел к офису “Армянских авиалиний”. Окошечко было закрыто, и, повертевшись, я спросил у уборщицы, работает ли по ночам касса. Та, услышав русскую речь, проявила ко мне необыкновенное участие, бросила приборку и сама пошла искать билетершу, стуча то в одну дверь, то в другую, пока не вытащила ее откуда-то, заспанную. Вроде бы ничего особенного в ее любезном поступке не было, однако подобного я в советском Ереване не припомню, а был я в нем подольше нынешнего. У этой метаморфозы было единственное, на мой взгляд, объяснение — русский человек в Армении стал редким, едва ли не экзотическим явлением. 
Встретившие меня мой двоюродный брат Константин (по крови — полуармянин, полуукраинец) и его друг Андраник, работник местного МИДа, рассказывали обо всем, что мы встретили по пути в Ереван, с извинительной интонацией: мол, власти за дорогами не следят, памятники культуры заброшены, жилой фонд запущен, деревья вырублены и т.д. Правда, кроме скромно освещенного отрезка автострады из аэропорта в город, на котором чуть ли не через каждые двести метров стояли новенькие бензоколонки, в том числе и привычная “лукойловская” (вот тебе и энергетический кризис!), я ничего не увидел — так что можно было и не извиняться. Громада самого Еревана была погружена во мрак, не оживляемый даже рекламой. 
В завершение темы — о ночном Ереване, которого я так и не увидел в ночь приезда. Ночная жизнь в городе все-таки есть. Перед отлетом в Москву меня пригласили помыться — это теперь традиционное в Армении приглашение гостю, ибо вода (холодная) подается в дома только на два часа утром. Но день выдался хлопотный, и когда мы собрались в баню, было уже часов одиннадцать вечера. Общественные бани, разумеется, уже не работали, только пресловутые ночные сауны. 
Центральный проспект Комитаса ночью напоминал главную улицу небольшого города в России — тут тебе и фонари, не очень, правда, яркие, и реклама, и неизменные АЗС при почти полном отсутствии автомобилей, и вспыхнувший вдруг на пути островок флуоресцентного света — магазин “хай-класса” для богатеньких — и ни души за саженными окнами витрин… От улиц больших городов в Европе и России проспект Комитаса отличался еще отсутствием вертикальной подсветки памятников и наиболее красивых зданий. 
Через бар мы с Костей и Тиграном (другим моим двоюродным братом) прошли коридором в сауну. Все как положено: парилка, душевая, “кабинет”, маленький бассейн с ледяной водой и общая комната отдыха с цветным телевизором. Большую часть “кабинета” занимала застеленная свежим бельем двуспальная кровать, причем угол одеяла был игриво отогнут. “Интимные услуги” были предложены нам вполголоса еще при входе, а когда мы отказались, на лице вопрошавшего появилось понимающее выражение: что ж, мол, помойтесь, еще не вечер. Рядом с ложем для плотских утех имелся встроенный в стену сейф: то ли для денег и ценностей, то ли для оружия, которое, как известно, полагается хранить в сейфах. “А ключ — повесить на шею”, — сострил Тигран. 
Воды здесь — и горячей, и холодной — было сколько угодно. Я все пытался найти ответ на детский вопрос: как так получается, что во всем городе нет воды, а у них — есть? Резервуар у них, что ли, где-то? Мы попарились, помылись, попили пива и отправились восвояси. Костин друг, привезший нас сюда на своей “Ниве”, поджидал в полупустом баре. Он сообщил, что его буквально задергали местные “ночные бабочки”: “Они что, сюда мыться пришли?” Ему, видимо, неловко было говорить, что мы не хотим женского общества, и он отвечал: “Извините, не сегодня”. Тогда барменша, женщина средних лет со следами былой красоты на лице, спросила: “А может, я им сгожусь?” 
В этих приколах, казалось бы, не было ничего специфически армянского — такие же можно услышать, наверное, в “саунах” по всему свету. Но не стоит забывать, что “контингент” был — армянские девушки и происходило все это на Кавказе, где и до революции, и после нее бытовало массовое представление, что местные женщины содержат себя в строгости, а торгуют своим телом или блудят для собственного удовольствия — пришлые, в большинстве своем, конечно, русские. Сегодня армяне в Армении — такие, какие они есть, а не такие, какими, скажем, описал их Андрей Битов в своей давней прекрасной повести “Уроки Армении”. 
Почему же она тогда прекрасная? — закономерен вопрос. Потому что если исходить из того, что нация — это лучшее в нации, Битов в своей оценке армян не ошибся. 

Говорят, любой роман заканчивается либо свадьбой, либо похоронами. Так дело обстоит не только с романами: хочешь узнать характер народа, обязательно познакомься с его свадебными и погребальными обрядами. Это как бы две точки бытия, разведенные по диаметрально противоположным сторонам. Жизнь и смерть. Бытие и небытие. 
Не такое сейчас, увы, время, чтобы человеку со скромными доходами ездить в Армению на свадьбы… Мы находим теперь средства и возможности лишь для того, чтобы проводить человека в последний путь… Вот и я, к сожалению, прилетел в Ереван не на свадьбу, не в отпуск, не в командировку, а на похороны любимой тети, помнил которую с той ранней поры, с какой помнят лишь мать — я тогда их даже путал. Потом она вышла замуж за армянина, переехала в Ереван, родила двух детей… 
Поэтому было у меня чувство, что, прощаясь с тетей, я прощаюсь с Арменией… Что не увижу больше никогда ни двоюродных братьев, ни их отца… И странное дело: именно на похоронах избавился я от этого гнетущего ощущения и на многие вещи, связанные с Арменией, стал глядеть не то чтобы иначе, но с большим пониманием. 
Еще только войдя в дом, где жила тетя, я обратил внимание, что в ночном бдении у гроба участвовали как родственники, так и соседи. Один из них был простым человеком, водителем автобуса, молчаливым, гостеприимным (приютил меня в прошлый приезд, когда родственников не оказалась дома), но я не мог заподозрить в нем такой душевной чуткости. 
У нас в России соседи тоже помогают в несчастье, но в последние годы это зависит от того, насколько дружескими были отношения, а в целом помощь превратилась в собирание по квартирам денег на венок (и то не в Москве). Здесь же, среди этой несусветной ереванской дороговизны, помощь соседей, наверное, окупала половину стоимости похорон. Родственники еще приходили в себя после смерти тети, а соседи уже вовсю хлопотали и отдавали необходимые распоряжения. Они безостановочно, как челноки, сновали туда-сюда, что-то уносили, приносили, кому-то звонили… А потом приходили и тихо сидели у гроба… В квартирной секции, где жили мои родственники, света не было никогда, даже в достопамятные советские времена (что-то случилось с проводкой), а тут сосед напротив враз наладил, хотя его об этом никто не просил. Каждый пускал в ход все свои знакомства, если была возможность что-то сделать бесплатно. И тогда я понял, как живут и выживают здесь люди: за счет высочайшей взаимовыручки. И она была тем более выше оттого, что уехали те, кто имел возможность спастись в одиночку. 
На поминках гостей (а было их не меньше шестидесяти) кормили куриными окорочками — маленькими, явно не импортными. Потом я узнал, что кур и всю зелень и овощи привезли из домашнего хозяйства тетиной свекрови — а ей восемьдесят лет и живет она одна как перст. Сухая, сгорбленная, но легкая и проворная на ногу, она почти не садилась, все сновала взад-вперед как заведенная, прибирала, подавала, чистила, мыла… 
Меня поразило то количество народу, что пришло прощаться с тетей: ведь была она не армянкой, хотя армянский знала прекрасно. Но дело, наверное, не в языке — можно знать его и оставаться чужой. Она полюбила этот народ и приняла его обычаи, не стеснялась называть себя армянкой, хотя никогда не отказывалась и от родных корней, и теперь люди платили ей взаимностью. 
Они все шли и шли нескончаемой чередой, а я сидел и думал: да имею ли я у себя на родине столько друзей и знакомых? Были даже военные с шевронами “Вооруженные силы России” — из Группы российских войск в Армении. 
Прощание с покойником у армян — молчаливое и оттого более рвущее сердце, чем если бы кто-то громко рыдал или причитал. Люди тихо сидят вокруг гроба и плачут — и эта тишина и приглушенные всхлипывания буквально раздавливают вас, и вы тоже не в силах сдержать слез. 
Армяне, вопреки принятым представлениям, не очень религиозны (Битов справедливо заметил: в эчмиадзинском храме по воскресеньям битком народу, а молящихся нет), но очень ревностны в соблюдении обычаев, имеющих, вероятно, еще дохристианские корни. Тетя, наполовину украинка, наполовину полька знатных шляхетских кровей, была католичкой, точнее, ее крестили во младенчестве в костеле, а в жизни была она скорее атеисткой. Но, умирая, вспомнила она о Боге. Решили позвать священника, да вот только неясно было какого. Инициативу взял на себя богослов-любитель Тигран, который сделал все по правилам, как он их понимал. Истый сын своего народа, он обеспокоился прежде всего соблюдением традиций. Тетя, как я понял, не настаивала, чтобы пригласили именно католического священника, но Тигран посчитал, что если человек крещен в католичестве, то и умирать должен католиком. Где уж он нашел ксендза, я не знаю, — в Ереване костела нет, в отличие от православного храма, но нашел. Старичок-пастор, миссионер из Европы, не знал ни русского языка, ни армянского, принятого в Армении, — говорил на какой-то французской разновидности армянского. Ни тетя, ни он не поняли друг друга. Тогда она предложила ему говорить на французском, который она хорошо знала. Странную судьбу уготовил ей Господь: родилась на Украине, но была в юности типично русским человеком, замуж вышла в Армении, стала почти что армянкой, долго жила и работала в Ливане и Иране, а, умирая, исповедовалась по-французски… 
Я не заметил, чтобы наличие ксендза покоробило кого-то из армян, хотя у нас, менее приверженных своим обычаям, это посчитали бы чем-то из ряда вон выходящим. Но вот похоронный армянский обряд соблюдался неукоснительно. 

Кладбище находилось за городом, высоко на горе, которая, когда кортеж стал по ней медленно подниматься, заслонила своей сутулой спиной подножие и нижнюю половину подернутого дымкой Масиса-Арарата — так что казалось, что мы взбираемся именно на библейскую гору. 
Кавалькада остановилась, мы вышли из машины. Могила была выдолблена в скале у самого обрыва. Гроб опустили на землю, старичок-пастор приступил к отпеванию. Я чувствовал горечь и тяжесть на сердце: все было чужое — и древние камни, прокаленные прямыми лучами солнца, и оркестр, стоящий не за нами, а под обрывом внизу, и непонятные слова молитв, и желтое небо, и выступающая из дымки вершина Арарата. “В земле чужой” — стучала в голове моей фраза. 
Гроб опустили в могилу, камни загремели по его крышке. Мужчины заработали лопатами и кирками. Над кучей щебня поднялось облако пыли, заслонив могилу. Потом говорили прощальные слова, брали стаканчик водки, отпивали, а остаток выливали на могильный холмик. Закончилось все так: близкие родственники выстроились цепочкой (я замыкал ее) и присутствовавшие по очереди подходили к ним со словами утешения, жали руки, целовали и неизменно говорили слово, очевидно, ключевое для понимания характера армянского народа: “Терпения!” 
Так говорили, наверное, и сто, и двести, и пятьсот лет назад над свежими могилами мужчин и женщин, детей и стариков, замученных, убитых кривыми турецкими ножами и ятаганами. Это слово вобрало в себя все знание, что выработал за свою долгую историю этот древний народ — и любой другой народ, который хотел бы существовать столь же долго, обязан был бы ему научиться. 
Я, сын более молодого народа, был нетерпелив, тоскуя при виде чужих камней и пыли, и не было в том правды, ибо не в скорби она, а в терпении. И когда я подумал об этом, то примирился с тем, что было вокруг меня, почувствовал себя таким же, как эти люди, точнее — одним из них, а землю эту — не чужой. 
А потом мы сели за поминальный стол, и здесь я понял еще нечто, чего мне так не хватало помимо терпения. Я и не предполагал, что поминки станут особым испытанием для меня, я думал, что это будет как у нас: плавным переходом от напряжения первой половины дня к состоянию застольной расслабленности. Но армянские поминки — это обряд, сохраняющий форму от начала до конца, в отличие от наших, к концу все более теряющих форму, так что даже порой забывается, по какому поводу собрались. Их даже нельзя сравнить с грузинскими, потому что отсутствует тамада: все и так знают, что делать и в какой последовательности говорить. Большинство речей произносилось по-армянски, и я мог не включаться, сохраняя на лице выражение вежливого внимания. Я не подозревал, что придет и моя очередь и что действо, собственно, будет заканчиваться мной. Когда же это случилось и все, обращаясь ко мне, стали говорить по-русски — главным образом благодарили за то, что смог приехать, — я понял то, что поначалу понимал смутно и отстраненно. 
Из многочисленной украинской и русской родни тети (их было 9 детей в семье) волею судеб прилетел только я один, и мне поневоле выпала здесь честь представлять русский и украинский народы. А если бы и я не смог прилететь (что было очень даже возможно), то это послужило бы поводом не только для горьких слов в адрес тетиных родственников (сама она в подобных случаях не считалась ни с силами, ни с затратами), но и в адрес русских и украинцев в целом — дескать, не умеют они чтить свою почившую родню. Быть может, впервые я почувствовал со всей ясностью, что отношения между нациями складываются не только на страницах исторических книг, на ооновских ассамблеях, за длинными столами переговоров и в кабинетах аналитиков, они слагаются год за годом, век за веком из небольших кирпичиков, один из которых, может быть, был заложен сегодня. 
И тогда я встал и так же естественно и непосредственно, как поднимал рюмку, без всякого желания непременно ответить приятным на приятное, сказал, что мне выпала редкая для русского человека возможность породниться с армянским народом, и я считаю это для себя честью и горжусь этим, и верю, что судьба не разведет нас надолго и мы обязательно будем вместе. 
И вот только тогда — по взглядам, по улыбкам, по рукопожатиям — я понял, эти люди поверили, что я не просто льщу им, и стена отчуждения, существующая между армянином и иноземцем независимо от взаимного уважения, рухнула, и я действительно стал одним из них — Андрей-джан. 
Но тут все закончилось — мужчины разом, как один, встали из-за стола, а женщины так же дружно покинули свою лоджию и стали убирать посуду. За одним до половины накрытым столом остались лишь близкие, подсела к нам, закончив приборку, сухонькая, с добрым морщинистым лицом теткина свекровь, которая на кладбище, крепко взяв меня за руку своей лапкой, сказала: “Она мне была как дочь!”, и беседа за рюмкой доброй армянской водки потекла только по-русски — и я не чувствовал никакого стеснения от того, что хозяевам приходится делать это всего для одного человека, и видел, что не чувствуют этого и они. 

Мои впечатления об этих трех днях в Армении можно сравнить с горстью земли, что я держал в руках на кладбище. Ветер выдувал пыль, но тяжелые камни — остались. 
…Я был не первым из покидающих Армению, кому Большой Арарат открылся полностью, от вершины до подножия, лишь в день отъезда. Арарат, как и сама Армения, требует терпения. Я смотрел на него сквозь стекло аэропорта и думал об истории с поисками Ноева ковчега. 
Для кого-то обретение Ноева ковчега стало бы очередным доказательством бытия Бога, для кого-то — материальным свидетельством об исчезнувшей цивилизации, как найденная Шлиманом Троя. 
Между историей с поисками ковчега и тем, что я предполагал увидеть и что увидел в Армении, была какая-то неуловимая и труднообъяснимая связь. Она, вероятней всего, имела отношение не столько ко мне — не так уж и важно, что я увидел за три дня и что не увидел, — а к самим армянам. 
Когда я думал о том, что возвращение Армении в Россию — это прежде всего проблема армян, я делал правильный вывод, но с помощью не совсем правильной, утрированной мной в качестве литературного приема логики — типа американской: “Это ваши проблемы”. 
Русская империя — и впрямь спасительный ковчег для таких народов, как армянский, но в него теперь нельзя ни загнать никого насильно, ни тем более использовать часть территории России в качестве такого ковчега. Джеймс Ирвинг понял, что бесперспективны попытки найти Ноев ковчег исходя из научной задачи, — “важно понять, желает ли Бог, чтобы ковчег был вновь открыт”. Точно так же не принесет успеха объединение, решенное как чисто политическая задача. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку — и механически повторить 1828-й или 1920-й год тоже нельзя. Если Бог подверг армянский народ новым испытаниям, то он должен сам пройти путь до конца. Ожидает ли его в конце пути ковчег спасения, зависит от того, насколько сильно захочет этого сам армянский народ. Главное для нас — не мешать. 
Пожелаем же армянам на этом пути того, что они сами желают себе уже много веков — терпения. И другим народам бывшего Союза тоже. 
Подготовила Ева КАЗАРЯН