Судьба и Карандаш

Архив 201001/05/2010

Исполнилось 135 лет со дня рождения замечательного художника Вано ХОДЖАБЕКЯНА. Недавно был издан отличный каталог художника — плод долгих изысканий искусствоведа В.Бадалян.

Вано Ходжабекян — самый, пожалуй, загадочный персонаж национального искусства. Вряд ли есть художник, чья биография — житейская и творческая — была бы так скудно запечатлена в достоверных документах и фотографиях. Хотя жил вроде не в средние века и не в глуши, а во вполне информационно насыщенные годы и не где-нибудь, а в славном городе Тифлисе. Но угораздило ему появиться на свет в семье простого работяги-сапожника, и потянулась вереница лет — всего 47 — трудных, нелегких, совсем не зажиточных. Мытарился пятый сапожников сын с самого нежного возраста — в лавке. Здесь-то и начинаются легенды и неопределенности, покрытые туманом времени и фольклора. Считается, что именно в лавке он и увидел как-то рисунки-иллюстрации Боклевского к “Мертвым душам” и воспылал желанием порисовать самому. Может, так и было, может, и нет. Но все равно красиво. Как бы то ни было, он однажды взял в руки карандаш и никогда больше не выпускал его.
Рисовал без устали. Все, что видел в своем абсолютно демократическом окружении. Родной город и его обитателей. Свою среду. Вот это рисование и было его подлинным счастьем. Рисование давало ему ту свободу, которой он был лишен как и всякий простой и берегущий копейку гражданин. Свободу давал и талант, ни с чем и ни с кем не сравнимый. Бумага и карандаш — вот и весь его совсем не изощренный инструмент. Сохранилось только несколько рисунков пером, чернилами и тушью и одна акварель, но они погоды не делают. Думаю, сокрушаться задним числом этим обстоятельством вряд ли стоит. Как и тем, что Вано толком не учился искусству. Были три попытки приобрести художественные навыки, к счастью, очень недолгие. И ладно. Неизвестно, что бы из него “вылепили” академические преподаватели. Он вполне мог бы стать таким, как многие, — лучше, хуже, но он предпочел остаться таким, каким сам себя сделал. Или чувствовал. Виртуозом карандашной линии и штриха. Он видел движение глазами и руками. И карандашом. Такое редкое кинематографическое видение людей, толпы, среды. Но не современное, а зари синематографа. Вано видел и запоминал, потом натачивал карандаш и водил им по бумаге. Получались вереницы тифлисского люда — пирующего, пляшущего, музицирующего, ссорящегося, скорбящего. Всякого. Живой город, динамичная жизнь, дышащие картинки. Он рисовал себе подобных. Своих. Отсюда такая убедительность каждого “кадра”, каждой мизансцены, жеста, поворота головы, взгляда. Рисунки полны неслышимых звуков разноголосой толпы, пения зурны и барабанов. Равно как и рева ослиного, крика петушиного. Свадьбы (очень много свадеб), крестины, похороны, пасха — радости и печали. Целое синема.

Жизнь — не та, что на бумаге, а всамделишная — крепко сжимала Вано в своих объятиях. Ему наверняка не было уютно. Он обзавелся семьей и родил шестерых детей. Искусство его, разумеется, не кормило — мало кому нужны были “непрестижные” рисунки самоучки. Правда, многие ценили работы Вано, очевидно, за талант, самодостаточный и нежный, за остроумие — оно так и брызжет из рисунков, за доброту — она тоже в рисунках.
Он только раз-другой выезжал из Тифлиса. В 1919 приехал в Ереван. И, конечно, поразился, увидев здесь субтильных, трагических беженцев, унесших ноги из Турции. Сделал потрясающие рисунки. Безценные. Едва не единственные. И очередь за хлебом, и рынок — “гантар”, и свадьба. И наш узнаваемый, но уже исчезнувший город — улица Астафьевская. А еще открытие и закрытие выставки — за тем и приехал: на III выставку Союза художников-армян. Наконец, годовщина Свободы — флаги, трубы. Зыбкие образы недолгой Первой республики. Наконец еще один лист из этой патриотической — назовем так — серии изображает воинов-шатахцев. Плотные ряды вооруженных фидаинов горделиво вышагивают на фоне Арарата. Но самое замечательное то, что гора не где-то там на горизонте, а высится тут же, близко-близко…
Считается, что подлинных рисунков Вано Ходжабекяна на плаву около 250. В Национальной галерее их около полутора сотен. Хранятся они и в грузинских музеях. Есть они и у тамошних коллекционеров, ведь художник — щедрейшей души человек, — несмотря на хроническую бедность, во множестве раздаривал свои рисунки. Их могло сохраниться и больше, не случись в 1910 году рокового пожара в доме и магазинчике художника. Сгорели и рисунки тоже. Это первый пожар в истории нового армянского искусства, погубивший произведения большого мастера. Потом в 28-м сгорели работы Варпета Сарьяна, в 72-м — Минаса. Фатальные красные петухи…
Судя по всему, Ходжабекяна любили, хотя, наверное, относились и несколько снисходительно. Еще бы! Лавочник, швейцар, а рисует. Это казалось, наверное, баловством. Как все они ошибались… Линии художника-самоучки, но никак не примитивиста, пробили толщу времени и… остались.Бумага и графит запечатлели не только движение его рук, но и, кажется, биение сердца этого очень чувственного мастера.
Он умер неожиданно от крупозного воспаления легких — продрог насквозь на ветру, малюя плакаты для уже советского Тифлиса.
Есть только одна его фотография. Есть рисунки, где среди персонажей он запечатлел себя. Как часть своего мира — живого и вымышленного. Есть еще листы бумаги, вобравшие весь этот мир, — Планету Вано Ходжабекяна.