Стыдно!

Архив 201107/04/2011

В московских супермаркетах высшего класса, таких, например, как “Азбука вкуса” или “Глобус-гурмэ”, у кассовых аппаратов выставляют стаканчики для сдачи. Когда они наполняются, их заменяют новыми, происходит это достаточно часто, из чего можно заключить, что денег за день набирается тоже много. В стаканчиках обычно оставляют монеты достоинством от десяти копеек до десяти рублей. Поначалу автор думал, будто все это в пользу бедных, пока не сообразил, что нет, все это ради богатых. Такая, видите ли, услуга людям, не привыкшим производить лишние телодвижения: сгребать мелочь в ладошку, опускать ее в карман, не говоря уже о том, чтобы эти остатки пересчитывать. С одной стороны, как бы не хотят размениваться на мелочи, с другой — вроде бы души прекрасные порывы. К чему я это? А вот к чему.
Недавно российские СМИ с глубоким прискорбием известили о скоропостижной кончине пенсионерки из Воронежа Нины Мартыновой. Семидесятилетняя женщина умерла не от неизлечимого заболевания по части онкологии или кардиологии, не от очередного вируса, подкашивающего пожилых людей каждую весну, и даже не от старости. Она умерла от стыда. Вы такое часто встречаете?
Как все произошло? Придя в воронежский магазин “Линия-1”, Нина Мартынова купила, как всегда, недорогого молока, самого дешевого хлеба и собралась было уходить, но у полки с сырами почему-то замедлила шаг. Впрочем, сказав “почему-то”, мы скажем неправду: женщина замешкалась не просто так, ни с того ни с сего, а по той простой причине, что ей захотелось поесть сыру. Между тем этот продукт ни с какого боку в ее рацион не входил. В день на еду женщина могла позволить себе ровно сто пятьдесят рублей и ни копейкой больше, потому что если семь тысяч рублей пенсии разделить на тридцать дней месяца, не забывая при этом про коммунальные платежи, помня о лекарствах, отвергая санаторно-курортные нежности и даже не думая о культурно-развлекательных удовольствиях, то вот вам и самое оно: хлеб с молоком и ничего другого. А тут женщине — надо же, чтобы такое случилось — сильно захотелось сыру. Положив в карман два глазированных кружочка по пять рублей за штуку (про стаканчики с ненужной мелочью, надеюсь, не забыли?), женщина подошла к кассе, расплатилась за хлеб с молоком, но была остановлена у выхода. Перепуганную старушку отвели в комнату досмотра и вытащили из кармана неоплаченные сырки. Женщина в поношенном пальто и вконец сбитых туфлях присела на стул, закрыла лицо руками, сползла на пол и тихо умерла. Все.
Несколько строчек из Татьяны Бек.

Пожелтел и насупился мир,
У деревьев осенняя стать.
Юность я износила до дыр,
Но привыкла — и жалко снимать.
Я потуже платок завяжу,
Оглянусь и подумаю, что
Хоть немного еще похожу
В этом стареньком тесном пальто.

Походить еще немного не дали…
Происшествие мимо внимания властей не прошло. “По факту гибели покупателя в магазине проводится проверка, — сообщил следователь следственного отдела по Коминтерновскому району Воронежа Евгений Неволько. — Если окажется, что в смерти старушки есть вина охранников, их могут привлечь к ответственности”.
Не имея чести представлять следственный отдел Коминтерновского района города Воронежа, могу ответственно заявить: никакой вины охранников в смерти женщины здесь нет. Есть вина государства. Когда в стране (будь то Россия или Армения) старики не могут купить себе кусочек сыра, вынуждены красть еду с прилавков, а потом умирать от стыда, магазинные сторожа здесь ни при чем. Все вопросы к государству.
Их много, но вот несколько, которые автору кажутся важными. Как это так получилось и какое это такое государство мы строим (или уже построили?), в котором бесстыдство берет верх над теми, кто знает и помнит, что такое стыд? Почему в нашем лексическом обиходе, когда хотят кого-то обидеть, говорят “придурок”, “урод”, “животное”, “козел” и уже очень давно не говорят “бесстыдник”? Как это так получилось, что выражение “умереть от стыда” перешло в категорию пережитков старины? И почему сегодня не стыдно писать то, что еще вчера было стыдно сказать вслух?

В одном уважаемом журнале, решившем поразмышлять на тему, почему с хлебом нельзя обращаться неуважительно, а с мужем можно (ну хотя бы потому, что без хлеба жить нельзя, а без мужа можно), читаем: “В этом хлебном неврозе мне хотелось разобраться спокойно и вдумчиво. Комментарии из серии “блокадный Ленинград”, “дети в Африке голодают” и “люди по ночам недосыпали, чтобы с любовью вырастить пшеницу” я отмела за их явной нелогичностью. Мы живем не в блокаде, зачем же разрушать свою и чужую психику иррациональными страхами?”
Милая журнальная девушка, очевидно, забыла, что после блокадного Ленинграда был еще и блокадный Ереван, межэтнические конфликты девяностых с тысячами голодающих детей, и кто знает, что и как будет еще в мире, где москвич, ветеран войны Акоп Мкртчян только на девятом десятке лет жизни получает квартиру, где женщина в семьдесят лет с голоду крадет сыр и умирает, где хлеб, которым наши отцы и деды клялись, перестает быть именем существительным и где сердечная недостаточность уже давно не медицинский диагноз.
Стыдно, господа!
Москва