“Стихия — людская и природная — не пощадила никого”

Архив 200910/12/2009

7 декабря отмечалась 21-я годовщина Спитакского землетрясения. В прошлом году вышла в свет документальная повесть одного из спасателей из Петербурга, инженера-физика Евгения Буянова, “Руинный марш”.

Член горной комиссии Федерации туризма и Клуба туристов Ленинграда, он участвовал в спасательных работах на Памире, Алтае и Тянь-Шане. Автор романа “Истребители аварий”, а также ряда рассказов и статей. “Спасработы — это бой, — говорит автор. — Я отдал этому 12 дней своей жизни, ведро пота и несколько капель крови. Вынул из его руин вместе со своей бригадой 9 трупов. Немного. Что смог. Таких, как я, было много сотен, а может быть, и несколько тысяч из разных городов Союза…”
Предлагаем отрывки из книги Евгения БУЯНОВА.

ПРИЛЕТ

Из известных мне ленинградских спасотрядов, состоявших из туристов и альпинистов, в Ленинакане наш был первым. Имелись и другие отряды из Ленинграда, но некоторые попали в Спитак, в Кировакан… Отряд наш из 57 человек был “солянкой” — около десятка альпинистов-разрядников, туристы-спелеологи (человек 5-6), которые, как мне показалось, были людьми, наиболее приспособленными для передвижения во внутренних полостях. Правда, оказалось, что сами полости эти встречаются достаточно редко. Значительную часть, более 20 человек, составляли горные туристы. Летели в неизвестность, в ночь. Ту-154В был загружен медикаментами и нашими рюкзаками…
Темные дома и руины домов были освещены местами только фарами, прожекторами работающих машин и кострами на тротуарах, у которых грелись люди. Автобусы медленно пробирались по центральным магистралям среди опустевших домов с черными глазницами окон. Движение по проезжим улицам было медленным, но весьма напряженным, несмотря на позднее время.
Штабеля гробов — черных и красных — были сложены на крупных перекрестках, площадях и у некоторых домов. В окне автобуса промелькнул небольшой отряд спасателей, явно иностранцев, в комбинезонах со светоотражательными нашивками. Чувствовался какой-то специфичный сладковато-кислый запах, перемешанный с гарью костров и немного отдающий гнилью — то ли от куч отбросов на улицах и неубранных помоек, то ли, думалось, от гниющих под руинами трупов… Танки на перекрестках улиц с нарядами автоматчиков — импровизированные блокпосты…
Местами в руины вгрызались ножи бульдозеров и ковши экскаваторов, но делалось это на свежих раскопах достаточно осторожно, иначе можно было убить или покалечить еще живых людей, лежащих в завалах. Внутреннее чувство подсказывало, что в этих кучах мусора мало кому удалось уцелеть… Но все равно надо искать не жалея сил. 

ПОГИБШИЕ

В первый день работали на развалинах “нового” радиозавода. Мы вскрыли часть завала, но никого не нашли и на следующий день перешли на другие объекты. В конце дня было решено переместить наш лагерь в пригородный район — в Ахурян. Утром зашли на комбинат железобетонных изделий, где нам свободно на выбор выдали спецодежду и обувь: рабочие робы, ботинки, резиновые перчатки для переноски погибших, респираторы. Все это очень помогло. В частности, работать значительную часть времени приходилось в респираторах — по развалинам бродили облака пыли. Поначалу было очень неприятно — дышать тяжелее, пот течет по лицу. Но потом привыкли, и о респираторе вспоминали по окончании работы, когда его надо снять.
Начали раскоп жилых домов на окраине Ахуряна. Первую погибшую — семнадцатилетнюю девушку — откопали в руинах жилого дома по просьбе ее отца, указавшего примерное место гибели. Сначала появилась кисть руки, потом осторожно освободили полностью из кучи песка и мелких обломков, в которую ее буквально запрессовало. Жаль было и ее, и отца, убитого горем. По словам ребят, эта дочь была третьей и последней, которую он откопал в руинах…
Следующей достали девочку-младенца в возрасте 8-9 месяцев. Для этого взобрались по фасаду разрушенного дома, сбросили вниз целый цветной телевизор и несколько деревянных брусьев, обнаружили раздавленную детскую кроватку. Удалось подлезть и достать младенца, завернутого в одеяло. Малышка была как деревянная куколка со стеклянными глазами, маленькая, красивая, мертвая. В ее глазах застыла детская чистота непонимания. В них не было ни муки, ни вопроса. Как сказали местные, мать девочки находилась в больнице в тяжелом состоянии и никто не помог ребенку, плачущему в развалинах. Эту девочку мы могли бы спасти, если бы приехали на 3-4 дня раньше.
Третий день начали в центре Ленинакана раскопом разрушенного дома прямо напротив развалин храма. Подозревали, что под завалом есть люди. Вскрыли его с одного края до подвального помещения, но никого не нашли. Наш переводчик привлек в помощь группу спасателей-австрийцев, имевших специальные приборы для прослушивания завалов. Они регистрировали живых по стуку сердца. Для прослушивания пришлось перекрыть движение по прилегающей улице и отойти от завала всем, кто не работал с приборами: помешать могли даже легкие шаги по мостовой. Остановили даже бронетранспортер, в котором везли в банк 20 млн рублей, — огромные по тем временам деньги. Это запомнилось как забавный эпизод. Прослушивание не дало результата: в завале, похоже, никого не было. По крайней мере не было живых. Офицер-австриец внимательно осмотрел здание и объяснил, что состояние стен внушает серьезные опасения. Они могут обрушиться в любой момент. Поэтому работы на завале он рекомендовал прекратить. Наш переводчик уверенно переводил его фразы. Мы вняли предупреждению, решив работы здесь закончить.
Собрали инструменты, прошли за храм, на площадь Ленина. На площади удалось моментально “мобилизовать” мощный автокран — его подкатили задом по узкой улочке. Работать пришлось на полном выносе выдвинутой стрелы маятниковыми усилиями назад и вбок. Скоро стемнело, разборка шла под светом прожектора стрелы крана. Снимали плиты, вырывали балки, отбрасывали в сторону мусор. Через несколько часов работы завал удалось вскрыть и добраться до погибших. Их оказалось трое: два мужчины и одна женщина, все в возрасте 50-60 лет. Лежали в ряд, в одну сторону, женщина в центре, в красном домашнем халате. Запомнились глаза этой армянки — они были как живые. Когда ее повернули лицом вверх, на нем лежало тенью выражение предсмертного ужаса, охватившего эту женщину. Второй — высокий стройный мужчина в рабочей одежде. Третий был одет по-домашнему. Видимо, зашел к приятелям или родственникам, и их накрыло вместе…
…Мы опять сменили объект, перейдя на большой завал из двух или трех точечных девятиэтажек на улице Ширакаци, 78. Они упали друг на друга, как костяшки домино. Мы начали внедряться в завал на свободном месте — там, где сверху, как обломки “этажерки”, торчали стены и ребра остова одного из рухнувших домов. Экскаваторы и бульдозеры вгрызались в завал с боков. Бетон крупных балок дробили отбойным молотком, а толстую стальную арматуру перерезали дисковой пилой. Мы раскопали “этажерку” изнутри и постепенно разобрали ее, разрушили с помощью строительных машин. Сразу ее обрушить было нельзя: в завале могли еще находиться живые люди, да и непросто это было сделать…
Живую пожилую женщину удалось извлечь из завала соседней с нами бригаде, работавшей рядом с “этажеркой”. До женщины не сразу добрались, потребовалось прокопать внутренний ход. Она лежала в окружении пяти или шести погибших. Наконец ее извлекли и на носилках отнесли в машину скорой помощи. Потом мне ребята сказали, что ее спасти не удалось. Хотелось бы верить, что это не так…
Прокопав в своем месте до уровня пола, мы сместились и начали разборку рядом, на возвышении. По словам местного парня, где-то здесь должна была лежать его погибшая сестра с маленькой дочкой. Нам удалось их быстро найти под грудой хлама. Внешне у них не было никаких повреждений. Они лежали обнявшись: ребенок искал защиты у мамы. Погибли вместе и, вероятно, сразу, без мучений, в результате удара сверху. Мы так и положили их в гроб вдвоем, не разнимая…

“ЧУДЕСА”
СТРОИТЕЛЬСТВА
И ОРГАНИЗАЦИИ

То, что катастрофа была вполне “рукотворной”, а не чисто “природной”, нам не надо было объяснять уже после двух дней работы. Нам, в основной массе людям с инженерным образованием, срезы развалин, обломки деталей и материалов домов говорили о многом. Невооруженным глазом было видно, что строительство домов произведено с многочисленными нарушениями СНИПов (строительных норм и правил). Плиты из трухлявого бетона трескались от удара ломом, они рассыпались в мелкие обломки, когда их пытались поднять зацепом строп крана за тяги или прутья арматуры. Обычно железную арматуру вырывало из бетона, крошащегося подобно легкой штукатурке. Из этого “песочного” бетона на разных этапах производства было украдено более половины цемента. Ясно, что плиты и балки “штамповали” на заводах в ускоренном режиме с грубейшими нарушениями технологии производства, без необходимой пропарки и выдержки. Такого рода “предпринимательство” одних другим обошлось ценой жизни, крови, тяжелых увечий. Система ведомственного контроля над строительством оказалась полностью несостоятельной… Мне как инженеру-прочнисту казалась нелепой сама идея строительства здесь домов из сборного железобетона. Сварные швы, скрепляющие такие конструкции, легко лопнули от сейсмического удара, и дома разваливались, как карточные, в груду обломков, в братские могилы для десятков и сотен людей.
Каждый день, проезжая в 7 утра мимо здания исполкома Ахуряна, мы видели длинную вереницу строительных и транспортных машин — автокранов, погрузчиков, экскаваторов… Их так не хватало для работ и в городе, и здесь! Совещание же в исполкоме начиналось в 10.00, к этому времени мы более двух часов работали в развалинах. А техника эта простаивала в ожидании приказа… Конечно, вопросы о распределении техники должны решаться не в день работ, а накануне, и утром вся техника должна уже находиться в готовности на перспективных объектах, либо катиться к ним вместе с отрядами спасателей.
Картины разрушения местами были очень тяжелы. Люди со слабыми нервами, случалось, их не выдерживали. Как нам сообщили позже, от сердечного приступа умер один из спасателей. Он не выдержал картины, открывшейся под бетонной плитой, похоронившей 8 человек, в основном женщин, на текстильном комбинате. Да, у спасателей должны быть крепкие нервы и сердце…
Именно потому я нисколько не осуждаю тех, кто по душевной слабости или каким-то иным причинам отступил и не смог продолжить спасательные работы. Таких у нас оказалось чуть более половины: на исходе третьего дня 30 человек из 57 уехали назад, в Ленинград. Это произошло по разным причинам. Кто-то растерялся и не знал, что делать. Здесь мы увидели и услышали много такого, о чем и не догадывались, собираясь в дорогу.
Еще мне тогда показалось, что частью личного состава отряда еще при его формировании и отправке владел некий синдром “экскурсионного настроения”: просто было интересно увидеть, что же произошло при землетрясении. Ну, увидели, понаблюдали, можно и домой… Это я не в качестве обвинения привожу, а в виде вывода на основе личного наблюдения. Оно поддалось слабостям настроения, растерялось в новых условиях. В тех отрядах, где руководство было сильнее, никаких отъездов до официального окончания спасработ не было. Большинство остальных, я думаю, уехало потому, что они поддались этому настроению руководителей. Пошли как стадо за пастухами…
У тех же, кто остался, это чувство возобладало. В какой-то мере почувствовать, прочувствовать, в ком из бойцов это качество есть, руководство отряда на этапе его формирования не сумело — трудно было разобраться в столь быстро собранном коллективе. На мой взгляд, еще труднее потому, что само руководство очень глубокой ответственностью не обладало. Это не обвинение, а всего лишь личное мнение. Мы избавились от “балласта”. Возможно, кто-то из спасателей — руководителей или участников тех событий — оценит действия по быстрому отъезду части отряда как “форменное безобразие”. Я думаю, не стоит оценивать этот поступок слишком резко: в такой новой и непривычной среде, как очаг стихийного бедствия, человек находит себя не сразу. Не сразу он адаптируется к этим условиям.

ИНОСТРАНЦЫ

Действия иностранных спасателей отличались высоким профессионализмом, они были хорошо обучены, хорошо оснащены техникой, инструментом. У них были специальные инструменты: кусачки, пилы, лебедки, надувные подушки для поднятия плит, компактные газорезки, мини-генераторы и компрессоры с наборами электрического или гидравлического инструмента для долбежки камня и резки арматуры… Об этом и многом другом тогда мы еще и не мечтали…
Запомнился мне рассказ знакомого туриста-врача Сергея Фарбштейна о действиях его коллег, врачей из Израиля. У них был опыт работ по помощи людям, пострадавшим в руинах от разрушений в условиях войны и стихийных бедствий. Чтобы спасти живых людей, придавленных обломками, надо было еще до их извлечения отсекать придавленные конечности, иначе ядовитые продукты распада мертвых клеток тела сразу разливались токами крови по всему организму, и человек быстро умирал от общего отравления (интоксикации). Придавленные омертвелые конечности все равно спасти было невозможно. Далее человека вынимали из раскопа, клали в санитарную машину и уже в ней подсоединяли капельницу для очистки крови. По доставке в больницу делали переливание крови. Часть людей удавалось спасти путем применения таких экстренных мер. Но часть людей не выдерживала. Многое зависело от того, насколько долго человек находился в придавленном состоянии, как велика была придавленная часть тела и с какой силой ее придавило. Травмы от сильного придавливания вызывали тяжелейшие мучения. Людей извлекали в состоянии болевого шока, нередко в коме. От таких травм люди погибали очень быстро, потому и спасти их можно было только очень оперативными и решительными действиями.
На Ширакаци, 78 рядом с нами работало звено чехословацких спасателей в оранжевых комбинезонах. Они пользовались прекрасным инструментом — дисковой пилой (перерезавшей и сталь, и бетон), мощными кусачками (легко разрезавшими толстую проволоку до 8 мм), топором для камня. У них был специальный автомобиль с оснасткой. Оказывали помощь и нашей, и соседним бригадам. При надобности мы их звали или брали у них на время отдельные инструменты.
У иностранцев было чему поучиться и было что позаимствовать. Жаль, что внедряется в производство эта техника у нас не слишком-то здорово. Вот этому, эффективному внедрению разработок в производство, нам тоже надо еще поучиться. Это я как инженер говорю.
Нам не хватало очень многого. К примеру, не было ковшей для складывания и выноса мелких обломков. Для этого использовали ванны из разрушенных домов — загружали их мелким мусором и относили краном в сторону.

НЕСКОЛЬКО
КАРТИНОК
РАЗРУШЕННОГО
ГОРОДА

На общем фоне впечатлений память сохранила несколько картинок с размышлениями, которые я приведу для полноты картины.
Гробик.
Небольшой, детский, обтянутый красной тканью. Он стоял у одноэтажного дома, который, видимо, был временно покинут, поскольку в течение нескольких дней мы никого у этого дома не видели. А гробик тоже так грустно и простоял неиспользованный. Возможно, его поставили у дома специально, чтобы в дом не залезли мародеры. Очень хочется верить, что только для этого он и использовался и что погибшего ребенка в действительности не было…
Магазин.
Магазин был открыт, и в нем никого не было. Входи по битому стеклу и бери, что надо. Это никем и никак не возбранялось. Правда, в нем остались на тележках-клетках и прилавках только крупные стеклянные банки с консервированными овощами. Кое-что мы взяли для себя на обед, но немного. Такой “коммунизм” в этом городе мы наблюдали не раз. Продукты с автомашин раздавали свободно и совершенно бесплатно. Например, соленую и мороженую рыбу бросали прямо в толпу: люди хватали крупную рыбу на лету. Гуманитарная помощь! В столовых кормили бесплатно. Такого рода материальные потери были настолько невелики по сравнению с общим горем и разрушениями, что с ними никто не считался. На них никто не обращал внимания… Это было правильно. Неправильным “это” было тогда, когда на “этом” кто-то “грел руки”…
Комната.
Одна стена этой комнаты и часть потолка, прилегающая к ней, были разрушены. Через дыру в стене я и вошел внутрь, разыскивая кроватку с ребенком. Я ощутил, что здесь еще совсем недавно и благополучно жили люди. Стол, диван, шкаф… Обстановка обычной мирной квартиры. Но часть вещей у разрушенной стены смята и опрокинута. И на всем слой пыли, как свидетельство и отсутствия людей, и удара стихии. Я испытал непривычное, горькое чувство: вот был дом, жила семья… И вдруг все рухнуло куда-то в небытие… Минуту постоял, осмотрел обстановку. Детской кроватки не было. Ощутил какое-то прикосновение чужой жизни, беды незнакомых людей… Понял, что больше здесь быть не могу, и полез наружу. Не хотелось даже прикасаться к этой мебели, к этой пыли.
***
Уже где-то 18-19 декабря стало ясно, что, видимо, уже никого больше спасти не удастся. Люди просто не могли выдержать столько времени в холодных руинах, без воды и пищи.
(Публикуется с сокращениями, продолжение в одном
из ближайших номеров)