“…Среди трупов опознан и Энвер-паша. Ударом шашки у него снесена голова и часть туловища. Рядом с ним найден Коран”

Архив 201126/05/2011


Судебный процесс над младотурками, организовавшими и осуществившими геноцид армян, состоялся в 1919-1920 гг., и главари партии были приговорены заочно к смертной казни. Они вполне благополучно избежали кары и покинули пределы Турции. Приговор привели в исполнение деятели армянского национально-освободительного движения. Халим и Талаат были убиты в 1921 году, Шакир и Джемал — весной 1922 года. Оставался последний член “триумвирата” — Энвер-паша…

Напомним, Энвер-паша — один из самых главных кровавых палачей. Его как бывшего союзника спасли немцы в 1918 году, и вскоре он в Берлине вступил в контакт с большевиками на предмет посредничества в советско-германских экономических отношениях. Однако предал их и стал вынашивать планы создания “зеленой армии” из мусульман Закавказья и Средней Азии. Перебрался в 1921-м в Бухару — ближе к делу. Летом 1922 года в бою у кишлака Чаган он был собственноручно зарублен Акопом Мелкумяном (1885-1962) — в то время он был командиром бригады Туркестанской дивизии, самоотверженным борцом с басмачами. (В качестве боевых сувениров он оставил себе Коран Энвера и печать “Верховного главнокомандующего всеми войсками ислама, зятя Халифа и наместника Магомета”.) За героизм, проявленный в Гиссарской экспедиции и разгром банды Энвер-паши его наградили Орденом Красного знамени — вторым, кстати. Потом у него было еще много высоких наград, что совсем не помешало аресту в 37-м по обвинению в участии в “военно-фашистском заговоре в РККА”. Энвер-пашу долго и тщательно выслеживал Георгий Агабеков (1896-1937) — оперативный сотрудник ЧК Туркестанского фронта. Позже он стал резидентом ИНО ОГПУ в Иране, служил в центральном аппарате ОГПУ, вновь в 1929 — резидентом нелегальной разведки в Константинополе, откуда и бежал во Францию. Там он написал мемуары (переведенные на несколько языков), разоблачавшие деятельность ЧК-ОГПУ. В книге несколько страниц уделено поискам и уничтожению Энвера-паши. В этой интереснейшей операции был задействован еще один соотечественник — Гаспар Восканян (1886-1937), командир 4 армии Туркестанского фронта. Именно в этой армии служили Г.Агабеков и А.Мелкумов. Т.Восканяна расстреляли в 37-м по обвинению в антисоветской и террористической деятельности. Предлагаем отрывки из мемуаров Георгия АГАБЕКОВА.
…Мы вместе с сотрудником Разведывательного управления Туркфронта Осиновым лежали на средней полке вагона 4-го класса. Под головами у нас был ларек, забитый всяким мелким бакалейным товаром, и мешок с бельем.
Я смотрел из окна вагона на куполообразную постройку почти нового станционного здания. Наверху под куполом виднелись сохранившиеся золотые письмена на арабском языке: эта станция служила для стоянки ночного поезда Эмира бухарского и названа его именем: теперь все разрушено. Купол пробит в трех местах снарядами. Я не выходил из вагона и не мог видеть, что вообще осталось от остальных построек. Да это меня и не интересовало, лежал и думал о порученном мне Реввоенсоветом Туркфронта задании.
После боев под стенами Бухары бывший военный министр Турции, Энвер-паша, отступил с восставшими басмачами в Восточную Бухару. Красная Армия вынуждена была следовать за ним, обеспечивая свой тыл и связь от нападений почти поголовно восставшего населения, маленькими гарнизонами. Русские солдаты, не привыкшие к нестерпимой туркестанской жаре, без воды, без провианта гибли как мухи. Целая дивизия вышла из строя только от малярии и дизентерии. Войска шли, не имея возможности встретиться с врагом.
Энвер-паша все время менял свое расположение, а войска, состоявшие из местных жителей, при появлении Красной Армии прятали оружие и превращались в мирных жителей. Но горе отряду, если он был малочислен или же залег спать после душной дневной жары, не выставив сильную охрану. Их ночью убивали.
Перед командованием армии стал вопрос — во что бы то ни стало найти восставших и уничтожить. А главное — уничтожить самого Энвер-пашу. Но как? Где его найти в горах и пустынях Восточной Бухары, где все население помогало ему и ненавидело пришельцев-русских.
Вот эта-то задача и была поручена мне. Я должен был найти Энвер-пашу и сигнализировать о месте его пребывания, не теряя его из виду, пока он не будет уничтожен. Об этом я и думал, лежа на жестких досках в вагоне. Я ехал на его розыски в Восточную Бухару под видом мелкого торговца. Узбеки уважают мирных торговцев. Мне нужно с ними подружиться, а там видно будет.
— Ну, Саша, давай будем пить чай. Сбегай за кипятком, а я нарежу колбасы и хлеба, — предложил я своему спутнику Осипову.
Он не спеша одел сандалии на босу ногу и, взяв чайник, пошел на станцию за кипятком. Осипов — здоровый детина одних со мной лет. По натуре очень флегматичен. Больше надеется на свои кулаки, чем на голову. Завариваем мутную воду зеленым чаем, который вся Бухара употребляет в летние месяцы.
Попивая чай, мы смотрим в узкое окно вагона на мелькавшую перед глазами панораму. Кругом солончаковые пески. Издалека мелькают маленькие оазисы-кишлаки. Так ехали весь день и ночь, пока на следующее утро не прибыли на станцию Карши. Поезд дальше не шел. Нужно было искать другие способы передвижения.
— Ну, Сашенька, забирай манатки, давай слезать, ныне придется драть пешком, — сказал я, взявшись за лоток.
— Зачем пешком, ведь едет же народ как-то. Может, и мы как-нибудь устроимся. Давай сходим в город и спросим. Заодно и отдохнем, может быть, в последний раз, — предложил Осипов.
— Да, пожалуй, ты прав, пойдем в город, — согласился я.
От станции Карши до города восемь верст. Закинув мешки с товаром на плечи, мы тронулись в город. Не прошли мы и версты, как услышали за собой стук колес. Обернулись и видим, едут красноармейские повозки порожняком.
— Товарищ, подвези до города, угощу, — остановил Осипов первую повозку.
— А что у тебя есть? — спросил красноармеец, бросая взгляд на мешок за спиной Осипова.
— Сотню папирос хочешь? — сразу предложил он.
— Садись, — согласился армеец. Мы, быстро забросив товар в повозку, взобрались к нему на сидение.
— Спасибо, товарищ, — поблагодарил Осипов, передавая сотню папирос и предлагая отдельно закурить армейцу из своего портсигара. — А куда вы едете?
— Да вот едем в город на базу. Заберем продукты и завезем в Гузар, — ответил красноармеец.
— Эх, вот счастье-то. А ведь и мы в Гузар. Как бы с вами поехать, товарищ? — продолжал Осипов.
— А вы кто такие будете? — спросил армеец, подозрительно окинув нас взглядом.
— Да как тебе сказать. Мы тоже солдаты, демобилизованные, и вот решили поторговать немного.
— Что же выходит, спекулянты, — усмехнулся армеец.
— Мы бы заплатили, — вставил я.
— Да я ничего против вас не имею, да вот как бы начальство не было против. А сколько вы дадите? Миллион сможете дать? Я уж тогда на свой риск свезу вас, — внезапно предложил армеец.
Мы немедленно согласились и уже по-дружески закурили по новой папироске.
— Только вот что. Вы подождете где-либо у чайханы. Когда, погрузившись, выедем из базы, тогда и сядете.
Недалеко от города стоит двухэтажное здание. Это караван-сарай. Тут же, у ворот сарая, чайхана. У самой двери гигантский, желтый, всегда кипящий самовар. Рядом мангал, на углях которого завариваются несколько разбитых и починенных цветных чайников. Перед чайханой арык с медленно струящейся водой. Тут же у воды столетний карагач, который бросает тень на большое пространство у чайханы. Вокруг дерева приделаны широкие сидения, покрытые коврами. На них сидят и полулежат узбеки. Около каждого чайник с чаем. Мы подошли к скамьям.
— Салам алейкум, — по традиции поздоровались мы.
— Алейкум салам, — ответили нам, и мы, сбросив мешки, заняли места рядом с ними.
В ожидании повозки мы пили чай со свежими лепешками и наслаждались прохладой тени.
Наконец подъехали повозки. Мы уселись в повозку нашего знакомого и, покачиваясь по ухабам дороги, выехали из города.
— Ну, Саша, теперь смотри в оба. Ты должен изучить дорогу наизусть. Ты же связь, сказал я.
— Не беспокойся! — ответил Осипов, накрывая голову платком для защиты от палящего солнца.

Мы въехали в Гузар. Маленький, крытый навесом, базар. По обеим сторонам прохода темные, прохладные лавки. На крытых кошмами и ковриками нарах лавок сидят, поджавши под себя ноги, лавочники и равнодушно смотрят на снующую по базару публику. Мы подъехали к традиционной чайхане — этой восточной гостинице и, расплатившись с красноармейцем, соскочили с повозки.
Мальчишка принес в медном кувшине воду для мытья. Смыв с себя грязь и пыль, мы расположились пить чай. Узбеки в чайхане расспрашивают нас, кто мы, откуда приехали и чем занимаемся. Вместо ответа я открыл свой ларек и предлагаю товар. Это наша лучшая рекомендация. Начинается рассматривание товара и удивленный разговор о рыночных ценах товаров в сарае. Мы, со своей стороны, интересуемся рынками Деннау и Юрчи, куда намерены ехать “продавать товар”. Ко мне сбоку подсел узбек, довольно бедно одетый. Ему на вид лет 35. Желтое худое, но энергичное лицо, умные глаза.
— Слушай, бай, — обратился он ко мне, — меня зовут Абдурахманом. Я здесь в Восточной Бухаре уже 15 лет занимаюсь комиссионными делами. Раньше все богатые русские купцы продавали товар через меня. Теперь дела плохи, торговли нет! Товары из России не доходят, и мне нечего делать. Хочешь я тебе буду помогать торговать? Я знаю здесь каждого торговца. Знаю, где какой товар можно выгодней продать, даже поеду с тобой в Деннау и Юрчи, — добавил он торжественно, точно этим он приносил какую-то жертву.
— Очень хорошо, Абдурахман-бай, — ответил я, — мы пробудем здесь дня два. Давай поработаем, а дальше и увидим. Если ты поможешь сделать нам хорошие дела, то мы с тобой всегда будем работать даже из Бухары.
Отныне мы под опекой Абдурахмана. Он повсюду нас рекомендует и стал с нами более интимен. Он заинтересован в успехе нашей торговли, ибо надеется улучшить свою долю. Мы в его сопровождении пошли покупать кое-какие товары, которые выгодно можно продать в районе Деннау.
— Слушай, бай, — прошептал он мне на ухо, — мы должны купить товар у старого Рахматуллы-бая и поесть с ним чаю.
— Почему именно у него? — спросил я.
— Ты же слышал, что в Деннау и Юрчи много басмачей, — начал он объяснять мне, — так вот, нужно беречь свой товар. Мало ли разбойников шляется по дорогам. Но если мы будем иметь письмо Рахматуллы к его брату в Деннау, то мы можем спокойно ехать. Верь старому Абдурахману, он знает, что говорит.
Мы подошли к лавке Рахматуллы-бая. Узкое, глубокое помещение, заваленное всяческим товаром, начиная с пуговиц и ситца и кончая керосиновыми лампами и галошами. У двери сидит сам Рахматулла, одетый в белый чесучевый халат. Его большой живот обвязан цветными бухарскими шелковыми платками. Скуластое жирное лицо со скудной растительностью. Узкопосаженные монгольские глаза блестят под густыми седеющими бровями. Таков старик Рахматулла. В руках он перебирает длинные, черного дерева, четки.
— Салам алейкум, Рахматулла-бай, — поздоровался Абдурахман, низко кланяясь. Мы тоже поклонились.
— Вот привел к тебе хороших купцов из Бухары, — продолжал он, сбрасывая туфли с босых ног и садясь на корточки у края ковра.
— Добро пожаловать, — ответил спокойным голосом Рахматулла, разглядывая нас. — Садитесь, гостем будете. Два чайника чаю,— командует он проходившему мальчику из чайханы. За чаем он стал расспрашивать, как мы путешествовали, что нового в Бухаре, но ни слова о нужных нам товарах. Таков обычай Востока. С делом не спешить.
Наконец, Абдурахман начал говорить о деле.
— Видишь ли, Рахматулла-бай, мои баи приехали из Бухары и привезли много товару. Еще больше товара идет за ними. Но они по моему совету хотят купить кое-что здесь для Деннау и Юрчи, куда мы, Рахматулла-бай, поедем вместе. Так вот, я привел их к тебе, ибо кто лучше тебя знает, что нужно для Деннау, где твой брат Джума-бай является аксакалом.
Долго говорили. Затем выбирали товар. Обмениваясь любезностями, стали торговаться. Спорили. Делали вид, что уходим, ибо у него дорогие цены. Клялись друг другу всеми святыми, что он продает, а мы покупаем себе в убыток. И, наконец, сторговались.
— Хай, Рахматулла-бай, — начал опять Абдурахман после того, как мы ударили по рукам, — ты сам видишь, что баи богатые купцы и хорошие люди. Они закупили у тебя столько товару, но ты знаешь, что сейчас в районе Деннау, куда мы едем, неспокойно, а люди они нездешние. Напиши своему старшему брату аксакал Джума-баю, что тебе эти люди известны и что ты посылаешь их его покровительству. С этим письмом, Рахматулла, они продадут успешно товар и вернутся к тебе за новым.
— Хорошо, — ответил Рахматулла, уже опять постоянно-невозмутимый, кидая четки. — Позови мирзу писца, я пошлю привет своему брату.
Подошел уличный писец. Сев на ковер и раскрыв журнал с ручкой и чернилами, он начал писать под диктовку Рахматуллы. Закончив писать, он прочитал писанное вслух и передал письмо Рахматулле. Тот, скинув халат, достал золотые часы на цепочке. На этой же цепочке висела его личная печать. Обмакнув печать в чернила, Рахматулла лизнул конец письма и наложил печать.
— С Богом. Иншалла, благополучно приедете и с пользой будете торговать. Привет моему брату аксакалу, — сказал Рахматулла, передавая письмо и прощаясь с нами.

Раннее утро. Мы в пути на Деннау. У нас три маленьких выносливых осла. На двух сидим я и Осипов. На третьем привязан товар и изредка на этом же осле отдыхает Абдурахман, идущий пешком. Сейчас он идет за ослом, понукая его палкой.
— Абдурахман-бай, трудно сейчас жить стало, совсем нет торговли,— сказал я от скуки.
— Да, — вздохнул он, — это революция все испортила. Не будь революции, я теперь богатым человеком был бы.
— А ведь басмачи тоже против революции, почему ты не с ними? — продолжал я.
— Басмачи хотят эмира,— ответил он, оглядываясь по сторонам, точно кто-нибудь в этой пустыне мог его подслушать. — А я знаю, что такое эмир. При старом эмире наш гузарский бек силой взял мою сестру и изнасиловал. А его писарь заставил сожительствовать с ним моего младшего брата. А что сделаешь? Только скажи и голову отрубят. Нет, лучше русские. Они лучше, чем эмир. Вот теперь Энвер-паша хочет быть эмиром, — продолжал он, — его из Турции выгнали, и он пришел к нам. Они воюют, грабят, а нам житья нет. Да, все плохо, — и он злобно стал бить палкой осла, точно вымещал на нем всю злобу.
— Абдурахман-бай, а почему бы тебе не поехать в Бухару и спокойно там торговать? — не отставал я.
— А как поедешь? У меня семья, трое детей. На торговлю нужны деньги, — ответил он безнадежно. — А хорошо было бы жить в Бухаре. Я там был два раза, — мечтательно добавил он.
У меня мелькнула мысль завербовать его.
— Да, деньги большая сила, а сейчас заработать их очень трудно, — задумчиво сказал я. — А знаешь, Абдурахман-бай, что русские обещают большие деньги тому, кто найдет Энвер-пашу и сообщит властям, где он укрывается.
— Неужели? А сколько они дают? — спросил он с любопытством.
— Сто миллионов, — ответил я, — я сам читал объявление в Бухаре, когда выезжал оттуда.
— Хоп! Это очень большой капитал. Только зачем они дадут столько денег, если каждый мальчик знает, что Энвер в кишлаках у Деннау, — сказал он с сомнением.
— Ну а если это правда, ты пошел бы на это дело? — спросил я.
— За половину, за четверть этих денег отдал бы Энвера и всех этих турок. Это они принесли войну в наши края, — с ненавистью сказал он.
— Да, тогда ты был бы очень богатый купец, — сказал я и замолчал. Я решил, что нужно дать время переварить ему эту мысль. Я стал разговаривать с Осиновым о пустяках. Он, ухмыляясь, поддерживал разговор. Он понял мой план и одобряет его.
Вечером мы расположились отдыхать на ковре, расстеленном прямо на земле у придорожной чайханы. После жирного плова мы пили последний перед сном чай.
— А хороший ты человек, Абдурахман-бай, и я бы очень хотел, чтобы ты разбогател и стал большим купцом. Тогда бы мы вместе торговали, — начал я разговор.
— Да, было бы неплохо, — ответил он.
— Вот ты сегодня говорил, что Энвер у Деннау. А не опасно ли для нас ехать туда с товаром, — сказал я, наводя его на разговор об Энвере.
— С письмом к Джума-баю нам бояться нечего. Он большой басмач. Все продукты басмачам доставляет и может быть, к нашему приезду русские поймают Энвера и все будет кончено, — закончил он.
— А знаешь, я бы хотел, чтобы ты помог русским поймать его. Тогда бы ты получил большие деньги.
— Я бы тоже хотел. Сто миллионов большие деньги, так? А я даже русского языка не знаю, — сказал он.
— Если хочешь, пойдем вместе в Деннау к русскому коменданту, — вмешался в разговор Осипов, — он мой хороший знакомый. Ты ему расскажешь, а я буду переводить. Он тебе, наверно, сразу даст денег.
— Хай! — сказал Абдурахман, — пойдем с тобой. Только не забудь Алексан-бай.
Мы легли спать тут же на ковре. Приехав в Деннау, мы с Осиповым вместе пошли к начальнику гарнизона. Во дворе у ворот привязано несколько оседланных лошадей. В глубине двора маленькое здание. На двери на листе бумаги старательно карандашом выведено: начгар Деннау. Зашли. За простым кухонным столом, накрытым простым солдатским сукном, сидит военный. Об этом можно догадаться по брюкам-галифе, сапогам и шпорам, до пояса же он раздет, так как стоит сильная жара.
— Вы товарищ начальник гарнизона? — спросил я.
— Да, а в чем дело, граждане? — ответил он, глядя на нас вопросительно.
— Я — уполномоченный Реввоенсовета Туркфронта, — представился я и, достав из кармана ножик, стал распарывать подкладку моего пиджака. Достав из подкладки мандат, напечатанный на куске шелкового полотна, подал ему.
“Предъявитель сего тов.Агабеков назначен для активной борьбы с контрреволюционными повстанцами, всем военным и гражданским учреждениям и лицам надлежит оказать тов. Агабекову всемерное содействие выполнению возложенной на тов.Агабекова задачи. Член Реввоенсовета Туркфронта Воронин. Начразведки Ипполитов”.
— А это мой товарищ по связи, товарищ Осипов, — представил я.
— Садитесь, товарищи, — засуетился начгар, передал нам стул, на котором сидел.
— Итак, сегодня ночью мы выезжаем к басмачам в штаб Энвер-паши. Установите тесную связь со штабом дивизии и ждите от нас известий, — закончил я беседу с начгаром, и мы вышли.
У нас все готово. Мы получили письмо от Джума-бая, где он рекомендует нас как мирных купцов, и Абдурахман, получив от начгара десять миллионов, сияющий собирает все вещи в мешки. Ночью мы выехали в кишлаки к басмачам.
Уже вторую ночь проводим среди басмачей. Большая часть товаров распродана. Мы уже подружились со многими басмачами и считаемся своими людьми. Вечером мы сидели у чайханы среди басмачей. Настроение у них подавленное. Никуда нельзя носу показать, повсюду Красная Армия.
— Вот подождите немного, — говорит один свирепого вида, со шрамом на щеке басмач, — паша послал послов во все страны мира. Скоро к нам на помощь придут афганцы, а потом и англичане. Тогда уж мы прогоним русских.
— Ждать долго придется, — говорит другой, работающий на кухне у Энвера, — я вчера во время обеда слышал, как паша сказал, что придется здесь прожить не меньше трех недель.
— А хорошо бы сейчас сделать налет на какую-нибудь станцию. Я обязательно захвачу себе русскую жену, — говорит третий, лет 40, басмач с большим хищным носом на худощавом лице.
— Ты лучше гляди, что делает твоя теперешняя жена, — перебивает его другой. Все смеются. Люди оживляются. Разговор завязывается, и каждый вспоминает о замечательных случаях своей жизни.
Я лежал с Осиповым. Мы слушали разговор басмачей.
— Шура, завтра с утра тебе придется выехать вместе с Абдурахманом в Деннау, и пусть немедленно наши окружат кишлак. Слышал, что они намерены здесь жить три недели? — сказал я на ухо Осипову.
— Ладно, а как же ты? — спросил Осипов.
— А я буду здесь ждать результатов.
— Укокошат они тебя одного, — после короткого молчания сказал Осипов. — Давай лучше уйдем вместе.
— Брось дурака валять, — оборвал я его, — делай, что говорят. Ты поедешь под предлогом привезти новую партию товара.
— Ладно, — ответил Осипов и, повернувшись на бок, закурил папироску.

Уже четыре дня я один среди басмачей. Товары все проданы. Мне абсолютно нечего делать. Я почти все время проводил в чайхане. Только изредка выходил смотреть, нет ли чего нового у небольшого глиняного садика, где помещался Энвер-паша. Однажды я его увидел.
Он прогуливался в компании одного из своих офицеров. Среднего роста, красивое лицо, приподнятые кверху усы, аккуратно выбритый. Он все еще носил форму турецкого офицера. Только на голове вместо фуражки красовалась белая чалма. Задумчивое выражение лица. Видно, о чем-то думал. В одиночестве я тоже думал. И чем больше думал, страшнее становилось. Я ведь был молод, и мне ведь жить хотелось. А тут, один, в стане басмачей. Я отгонял эти мысли, старался думать об успехе. Зато как приятно будет, выполнив задание, вернуться в Ташкент. В город, где жизнь, где нет басмачей, где безопасно.
Но назойливые тревожные мысли возвращались. Не устали бы там наши в Деннау. Не опоздали бы. Но нет, Осипов — верный и умный парень. Он не напутает и не даст напутать. Нужно взять себя в руки и ждать… На другое утро на осле с товарами приехал Абдурахман. Разгружаясь, он незаметно передал мне клочок бумаги: “Войска вызваны, связь не прерывайте. Следите об изменениях дислокации противника срочно сообщите”.
Я закурил этим клочком бумаги папироску. Опять стали торговать привезенными товарами, время проходило незаметнее. Поздно вечером приехал Осипов. При виде меня на лице засияла улыбка.
— Ну, братишка, — начал он, когда мы уединились, — сегодня нужно тикать отсюда.
— Почему? — спросил я.
— Дивизион прибыл в Деннау и к утру будет здесь.
— Ладно, предупреди Абдурахмана.
Через час мы, по одному выйдя из чайханы точно на прогулку, прошли за кишлак. Соединившись в темноте, мы ускорили шаги и, наконец, пустились бежать. Осипов держал в руках наган, захваченный в последнюю поездку. Мы бежали и шли, шли и бежали. Сердце точно хотело лопнуть от напряжения, но мы боялись погони. Мы хотели жить. Наконец вдали послышался глухой топот конницы. Мы бросились в сторону от дороги и залегли. Проехало человек шесть кавалеристов, а за ними показался весь дивизион.
Мы вышли им навстречу. Нас радостно встретили. Начальник дивизиона и начальник гарнизона. Дав нам запасных лошадей и красноармейцев, дивизион исчез в темноте.
Рапорт командира дивизиона в штаб 13-го корпуса: “Приняв тщательные меры предосторожности, дивизион направился по указанному направлению. Недалеко от кишлака, где был расположен штаб противника, мною был выделен один эскадрон и послан в обход, чтобы отрезать путь на случай отступления противника. В пять часов утра дивизион пошел в атаку, но был встречен оружейным огнем противника. Нашим пулеметным огнем противник был сбит с позиций и беспорядочно бежал.
Штаб басмачей во главе с Энвер-пашой бросился в горы, но наткнувшись на эскадрон, посланный в обход, принял бой. В результате боя штаб противника уничтожен. Успели спастись только трое. 28 трупов остались на месте боя. Среди трупов опознан и Энвер-паша. Ударом шашки у него снесена голова и часть туловища. Рядом с ним был найден Коран”.
Так сложил голову бывший военный министр Турции Энвер-паша, один из авантюристов от революции, палач всех армян.  Я лежал на скамейке в кабинете начальника гарнизона Деннау и, подложив под голову седло, отдыхал. В углу суетился Абдурахман, заваривая традиционный чай. Он теперь богат, так как получил обещанную награду. Он уже держит себя с другими узбеками очень важно. Но мне он услуживает. Он хочет ехать со мной в Бухару, где думает открыть торговлю.
Сейчас он преданно-ласково смотрит на меня и приготавливает чай. Я также ему улыбаюсь, но вместе с тем зорко смотрю за его манипуляциями.
Не насыпал бы яду в чай. Это на Востоке случается…
Подготовила
Елена
ШУВАЕВА-ПЕТРОСЯН

На снимках: бухарцы встречают Красную Армию. 1920 год; кровавый Энвер-паша; Акоп Мелкумов; Георгий Агабеков