Советский спутник “разбитого” поколения

Архив 201217/05/2012

Рафаэль АКОПДЖАНЯН — наш замечательный автор из Штатов — прислал очередное эссе о битниках и потерянном поколении — на этот раз историко-литературное, — рассчитанное на тех читателей, кто более-менее разбирается в хитросплетениях культуры ХХ века, особенно в американской литературе. Захватывающий рассказ.

 

Даже несмотря на то что армянского следа в этом изящном эссе нет. Почти нет. Зато есть потерянное поколение. Впрочем, у каждого времени и у каждой страны свое потерянное поколение. Свои битники… В любом случае наблюдения ереванца, проживающего за океаном почти двадцать лет, чрезвычайно интересны. Ничего не остается, как поблагодарить его за эксклюзив для “НВ”.

Если центром “потерянного поколения” (от Шервуда Андерсона и до Хемингуэя, от Фитцджеральда и до Томаса Элиота) считалась старушка-Европа во главе с Парижем, то десятилетиями спустя “разбитое поколение”, прошвырнувшись по Латинской Америке и Северной Африке, выбрало своей Меккой родину Роберта Фроста и Джека Лондона — Сан-Франциско. Сегодня критики в один голос декларируют, что с битников начался “ренессанс сан-францисской поэзии”. Правда, дорога к этому ренессансу была вымощена брусчаткой из адского материала.
В СССР 4 сентября 1957 года запустили первый искусственный спутник Земли. А уже меньше, чем через год, 2 апреля 1958 года, в Сан-Франциско с легкого пера журналиста Херба Кена соскочило окончательное название литературного движения Beat Generation (“разбитое поколение”) — битники. Какая же связь между этими далеко не равнозначными — космическим и поэтическим — событиями? Пожалуй, только одна — лингвистическая. Вслушаемся в это слово и разобьем его на два слога. В “битник”-е органично слились английский корень beat (“бить, разбивать”) и русский суффикс — “ник”. Так, по подобию, но далеко не образу советского Sputnik, в английском стали употреблять англо-русский неологизм Beatnik. (Я перелопатил гору литературы о битниках, но в русских источниках так и не нашел даже тени намека на родство этих двух слов.) Херб Кен писал еще, что битники как спутник — о котором все говорят, но никто никогда не видел! Думаю, критик сильно преувеличивал: битников видели и на всех шумных сборищах, и на улицах в экстравагантных одеяниях, а иногда даже… нагишом!
В Америке времен Дуайта Эйзенхауэра, в самом конце 50-х, имена Аллена Гинсберга, Грегори Корсо, Лоуренса Ферлингетти, Рексрота Кеннета, Уильяма Берроуза, Кена Кизи и “короля битников” Джека Керуака вызывали у консервативных американцев обывательскую неприязненность и филистерскую брезгливость. И дело тут было не в литературных привязанностях и вкусах. Главным образом осуждалась открытая любовная связь Гинсберга с сыном белогвардейского офицера Питера Орловского. Лозунг же битников: наркотики, алкоголь, секс (причем, однополый), джин, кофе, заполучить “все и сразу”, — поверг в шок “тихих американцев”. Но этот лозунг с энтузиазмом переняло следующее поколение, поколение хиппи. Недаром их апостолом считается Дж.Керуак.
В Советском Союзе, хоть и кляли хиппи, на комсомольских собраниях заставляли стричься длинноволосых, но, как это ни странно, битников печатали. Никакой “моральный кодекс строителя коммунизма” не мог помешать публикациям “откровенных гомосексуалистов и наркоманов”. Парадокс? Ничуть! Ведь только перечень названий их стихотворений можно было лукаво преподнести, как острую критику загнивающего капиталистического общества. В 1975 году, в антологии “Современная американская поэзия” (издательство “Прогресс”) появились стихи Гинсберга, Корсо, Ферлингетти… Мне помнится из этой антологии гинсбергское стихотворение “После чтения “Мертвых душ”:
Куда, Америка, куда
ты мчишься в своем роскошном
автомобиле…
На что преуспевающие американцы отвечали: “К американской мечте!”.
Неудивительно, что Ален Гинсберг внимательно перечитывал Николая Васильевича. Его предки выходцы из Львова. Мать до последних своих дней оставалась ярой поклонницей марксизма. Анкетные данные поэта (отец тоже из левых), кажется, соответствовали пропагандистским целям КПСС. И только после его приезда в Москву, когда он пытался продолжить свои “сексуальные выкрутасы”, идеологические органы спохватились, поняли, что дали непростительную промашку.
Битники сыграли немаловажную роль в формировании новой американской литературы. Керуаковский метод “потока сознания” пытались перенять начинающие романисты, впрочем, как и гинсбергскую “диссоциативность” — начинающие поэты. Да и сегодня в самый популярный (вот уже более полувека) книжный магазин Сан-Франциско, названный хозяином, издателем, поэтом, художником и ультра-либералом Ферлингетти вслед чаплинскому фильму “Огнями большого города”, приходят не только покупать сборники поэзии и прозы, но и со всей Америки приезжают поклониться “поэтическому центру” битников.
С 2001 года, по решению городского совета, за выдающийся вклад в развитие национальной литературы этот книжный магазин считается официальной достопримечательностью города. А ведь в 1956 году против Лоуренса Ферлингетти было возбуждено уголовное дело по обвинению в нарушении благопристойности. Обвинение последовало сразу же после публикации “Воя” Гинсберга.
Пару слов о благопристойности в данном случае не помеха.
Книжный магазин находится на не располагающей к поэтическому созерцанию шумной авеню Колумба, — “авеню ресторанов”, так называют еще эту вечно буйную центральную часть города. Да к тому же лицом к “Кондору”, знаменитому стрип-клубу, также включенному в число достопримечательностей города. Однако несмотря на такое двусмысленное соседство, “Огни большого города” работают до полуночи, и до самой полуночи книжный магазин никогда не пустует.

Интерес к битникам с каждым годом возрастет. И вот сравнительно недавно, 1 сентября 2006 года, недалеко от магазина “Огни большого города”, на углу авеню Колумба, откуда и начинается “охотный ряд” стрип-клубов местного Бродвея, в здании некогда второсортного отеля “Швейцария” открылся музей битников, перед входом которого во весь рост — фотография в обнимку Джека Керуака и Нила Кассади, словно мемориал современным Диоскурам. Сравнение вполне уместное, если вспомнить миф о бессмертном Полидевке, который передал часть своего бессмертия своему смертному брату Кастору. Но прежде чем попасть в музей, предстоит шагнуть в сувенирную лавку. Здесь предлагается все о битниках: книги, фотографии, плакаты, майки, брелки… Словом, непременный набор, которым, приехав в Сан-Франциско, нагружается любой турист. И только потом с пакетом покупок приезжий направляется на второй этаж, где и, собственно, расположился музей. Но если вы ожидаете увидеть нечто вроде литературного дома-музея, вас ожидает разочарование. Среди немногочисленных экспонатов музея — пишущая машинка, которая принадлежала то ли Кену Кизи, автору романа “Полет над гнездом кукушки”, то ли Уильяму Берроузу, создателю “Обеда нагишом”; клавесин, на котором играл Аллен Гинсберг; пара рукописных страниц да несколько стендов с разноязычными книгами битников. Две из которых — на русском: переводы керуаковской прозы “В дороге” и “Ангелы опустошения”.
Основатель музея — американец итальянского происхождения Джерри Чимино, энергично повествуя мне об экспозиции, между делом вставил:
— Это здание бывшей гостиницы знаменито тем, что отсюда, со второго этажа, в начале шестидесятых свалился нетрезвый Ленни Брюс. Великий сатирик, тот самый, который зубоскалил, что если ты живешь в Нью-Йорке и будь ты сто раз католик, ты все равно еврей.
Нет, это не дом-музей, скорее “Музей того времени”, когда ныне 88-летний, а тогда едва приближающийся к своему сорокалетию Лоуренс Ферлингетти то ли кощунствовал, то ли атеистки ликовал:
Нет бога, кроме Бога?
Нет бога, кроме Смерти.
А Грегори Корсо то ли уговаривал себя, то ли утешал холостяков:
Жениться? Стать, как и все?
— А вот наш главный экспонат!
Чимино подвел меня к плакату. “Sputnik Land in North Beach”. Наверное, мало, где существует подобный культ первого советского спутника. Тут увидите фотографию в натуральную величину спутника, почтовые марки, посвященные спутнику, монеты, плакаты, открытки… Видно, мистеру Чимино немало пришлось поработать с филателистами, филокартистами, нумизматами…
Писать, как битники, в “середине кошмарного века” (выражение Кеннета Рексрота) неожиданно стало модно среди молодежи и в наши дни. И вот молоденькая ненатуральная блондинка в кафе “Триест”, где когда-то Фрэнсис Коппола работал над сценарием “Крестного отца”, читает мне свои стихи из будущего сборника “Бомба вагины”. Стихов ее, правда, не понимаю, их уже и не назовешь потоком сознания, даже монологом вагины, скорее — сплетнями вышеупомянутого женского органа. Я ее спросил, какое понятие она вкладывает в “бомбу вагины”?
Она ответила:
— Что-то вроде “Секс-бомбы”.
Я допил свой двойной эспрессо, нещадно прервал ее, напомнил о пьесе “Монолог вагины” Ив Энцлер и вновь спросил:
— Мисс-перемисс поэзии, а ты хоть знаешь, как возникло словосочетание секс-бомба?
Она упрямо, но честно мотнула головкой. Мне пришлось объяснять:
— Во время войны один солдат-шутник наклеил на атомную бомбу фотографию девушки своей мечты — актрисы Риты Хейуорт. Тогда впервые бомбу испытывали на атолле Бикини…
— А разве есть такой атолл?.. Бикини ведь купальник?
Я был удивлен, что она знает слово “атолл”:
— Впервые купальники — узкий лиф и узенькие трусики — появились на этом атолле. По имени атолла их и назвали.
Мисс-перемисс что-то стала лихорадочно записывать в свою тетрадку.
— Но откуда тебе все это известно? Ведь английский не твой родной!
Окрыленный, что она забыла о своих стихах, я тут же продолжил военную тему:
— А знаешь ли ты, мисс-перемисс поэзии, историю слова блокбастер?
Она вновь мотнула головой и романтически задумалась:
— Опять вернемся ко Второй мировой. Когда английские ВВС сбрасывали многотонные бомбы на города Германии, то сообщали своему командованию: с кварталом случилось нечто невероятное (неправдоподобное) — Block buster. Имея в виду, что весь разрушен…
— А почему фильмы называют блокбастерами?
— Наверное, надеются, что фильм снесет жителей квартала в кинотеатры!
Недавно я получил по E-mail-у сообщение, что моя знакомая мисс-перемисс поэзии устраивает вечер в каком-то кафе, где впервые прозвучит ее поэма “Блокбастер секс-бомбы-вагины в бикини”. Чем чуднее, тем моднее!
Oh oh oh oh oh oh oh oh oh, — писал в своем стихотворении поэт, которого зовут Арам, Арам Сароян.
Ooooh, oooooh, ooooh, — вторила ему Лин Хейджинян. Нет-нет, она не армянка, а чистокровная ирландка. Но эта знаменитая поэтесса до сих пор подписывается фамилией своего первого мужа-армянина.
Поэзия давно перешла на междометия.
Жизнь такая — охи да вздохи!
Сан-Франциско, Калифорния

На снимках: книжный магазин Сан-Франциско “Огни большого города”; мисс-перемисс поэзии.