Сны и тайны Гаянэ

Архив 201022/04/2010

30 апреля в Национальной галерее открывается выставка работ Гаянэ ХАЧАТУРЯН (1942-2009) или просто ГАЯНЭ — так она известна в художественном мире. Она посвящена первой годовщине смерти художницы. Выставку и ряд мероприятий организует Фонд “Гаянэ Хачатурян”. Время внесло в планы фонда существенные коррективы, ведь поначалу предполагалось, что вернисаж пройдет в день рождения Гаянэ — 9 мая 2009 года — в присутствии самого автора. К великому сожалению, Гаянэ ушла из жизни 1 мая… Фонд тем не менее счел своим священным долгом исполнить все свои обещания.

История создания фонда — замечательный пример любви и преданности искусству. Произошло это случайно, хотя случайность оказалась вполне закономерной. Вначале искусство буквально заворожило москвича Валерия Ханукаева, а чуть позже ереванцев Баграта Никогосяна и Арташеса Алексаняна. Больше трех лет и до последних дней они были рядом с Гаянэ и опекали ее. “Реквием” Гаянэ перевернул мое сознание, мое понимание живописи — картина потрясла меня внутренне”, — говорит Валерий Ханукаев. Тогда же он загорелся мыслью иметь работы художницы. В итоге совокупной деятельности коллекционера и его ереванских друзей были собраны-приобретены работы Гаянэ за границей, а также в Армении и Грузии. Можно с уверенностью сказать, что они спасли их от распыления в международном артпространстве. В итоге они решили создать Армянский фонд “Гаянэ Хачатурян” в Ереване и Международный фонд в Москве. Была разработана обширная программа фонда, которая включает выставочную и издательскую деятельность, различные акции, целиком направленные на пропаганду творчества Гаянэ — замечательного, необыкновенного художника.
Выставка, проводимая фондом в Национальной галерее, фактически первое столь масштабное представление Гаянэ в Ереване. Это редкая возможность увидеть волшебное, феерическое искусство, с каждым годом завоевывающее все большее мировое признание. И, в частности, после Венецианской биеннале современного искусства, где ее картины из фонда стали украшением не только армянского павильона, но и всей венецианской артсреды. В Национальной галерее посетители увидят работы Гаянэ из ереванских музеев, из частных собраний и, конечно, коллекцию фонда. Всего почти шесть десятков вещей — от детских рисунков до последней работы, которую она подарила фонду. Отметим особо, что авторство всех до единой работ, составляющих коллекцию фонда, подтверждено самой Гаянэ. Это крайне важно, поскольку сегодня повсюду мелькают подделки. К выставке фонд подготовил роскошный каталог со всеми экспонируемыми работами.
В рамках этой, без сомнения, очень значительной художественной акции будут проведены вечера памяти в Музее современного искусства и в Музее Параджанова, для участия в которых фонд пригласил из Москвы и Тбилиси близких друзей и знакомых Гаянэ. Ереванская выставка завершится в середине мая, после чего переедет в Музей современного искусства в Москве, а потом в города Европы. Остальные пункты программы фонда будут выполняться постепенно по мере преодоления последствий финансового кризиса. Можно быть уверенными, что Фонд “Гаянэ Хачатурян” исполнит все свои обязательства — выставка тому свидетельство.

Искусство Гаянэ стало привлекать всеобщее внимание — в начале 70-х годов. Молодую художницу без академического профессионального образования, но с необыкновенным природным даром сразу же оценили. И не кто-нибудь, а Ерванд Кочар, Александр Бажбеук-Меликян и маэстро Параджанов, наконец, сам Варпет Сарьян. Ее глаза видели совершенно иной мир, чем все другие. Виденное проходило сквозь фильтры ее души и сердца и приобретало необыкновенные формы. Ее искусство манило и притягивало всех, даже тех, кто не слишком разбирался. Оно притягивало и манило и уже не отпускало.
Искусство стало для Гаянэ единственным смыслом жизни, существования. “Живопись неотделима от меня… Я просто умру без кисти, красок, палитры”, — скажет она позже. Работала она истово, напрочь отбросив всю мирскую, житейскую суету. Стало ясно: она действительно пришла в мир, чтобы рисовать, писать не менее загадочные и красивые стихи и воспроизводить чарующие зокские песни, услышанные от агулисской бабушки. Изобразительные метафоры, вырисовываемые ее кистью и карандашом, удивляли невиданным чувственным воздействием и подчас неуловимой ускользающей духовностью.
Конечно, это никак не соотносилось ни с действительностью, ни с окружающим материальным миром. Она создала мир, существующий вопреки законам природы и цивилизации. Такую самоценную планету, до нельзя театрализованную. Она заселила ее волшебным населением и сказочной фауной. “Мое пространство — театр”, — говорила Гаянэ. Театр не простой, на его подмостках она разыгрывала калейдоскопические, радужные спектакли, в которых солировали или толпились симпатичные создания, персонажи ее commedia dell’arte. Можно, конечно, искать какие-то корни, отголоски других искусств, влияния, да только, думается, вряд ли нужно. Это может разрушить хрупкий, часто эфемерный мир, в который Гаянэ заставила поверить, заставила полюбить. И очень ненавязчиво, деликатно, нежно — иначе и быть не могло, ведь она сама была такой деликатно-нежной, застенчивой. Тем не менее внутри клокотала невиданная нервная сила и духовная энергия. В сочетании с бесконечным и прихотливым воображением это дало ей возможность создавать поистине лукулловы изобразительные пиры, пронизанные всевозможными ароматами и бесконечными переливами цвета.
Ее картины и рисунки почти не поддаются расшифровке, часто непознаваемы, в них нет ничего мало-мальски знакомого — фрагментов природы, ландшафта, городской среды или интерьеров. Сплошь восхитительная условность. Включая антураж, костюмы, предметы. И тем не менее персонажи — актеры-куклы — необыкновенно симпатичны и занимательны, от них веет домашним уютом, очаровательным обаянием и душевным теплом.
Разгадать тайны ее картин, ее спектаклей, ее героев невозможно. В картинах всегда остаются закоулки, неподвластные обычному и даже необычному уму и воображению. Тайна остается нераскрытой. Все просто: глаза и душа этой необыкновенной женщины видели и чувствовали гораздо глубже, чем может себе позволить даже самый продвинутый зритель. Гаянэ умела проникать в любых направлениях сквозь время и пространство, которые она расцвечивала со всей непринужденностью своего божественного дарования. Ее живопись, особенно зрелого периода, — живопись блестящая, живопись драгоценная. В самом деле, какими еще быть работам с такими поэтическими названиями, как “Утром: шорох фиалки. Вечером: арфовая ночь синего ореха”, “Шествие апельсинового дня”, “Слон — пурпуровый смычок”, “Шорох черной сливы” и в этом духе все другие…
Как виртуозный парфюмер-колорист она синтезировала запахи, звуки и краски и дала своим зрителям-почитателям возможность легко и с удовольствием окружить себя шорохом слив, плодами голубой айвы, радужными всполохами зеркал, дамами в шуршащих кринолинах и ласковыми, ручными барсами и слонами. В ее театре-планете царят мир и красота, ее закулисье — ее зазеркалье со множеством страстей, но без конфликтов. Каждая картина, каждый рисунок — цветной или черно-белый — частица ее человеческой и художнической души и совести, которые навсегда остались незапятнанными. Она вобрала в себя звуки и краски различных культур и создала свою ни на что другое не похожую культуру. За ее волшебной красотой внимательный зритель увидит овеществленные мысли о людях, о мире, о духовном пространстве, о некоей всеобщей любви. Наконец, увидит ее сны обретшие пластическую форму невообразимой красоты. Сны о том, чего никогда и нигде не было. Сны Гаянэ.

Лирик на арене

В прошлом номере “НВ” уже сообщала о безвременной кончине нашего коллеги, известного журналиста Владимира ШАХНАЗАРЯНА. Он вернулся в родной Ереван в прошлом году после долгого отсутствия, и, казалось, болезнь его здесь отпустит… Увы… Шах, как любовно называли его в дружеском кругу, знал культуру изнутри, дружил со многими выдающимися ее деятелями. Несколько публикаций о них он успел-таки написать, будучи больным. Последняя из них — очерк о великом Енгибарове, который публикуется ниже.
“А вот и я” — с такими словами приветствовал публику клоун, выбегая на ковер цирковой арены. Так появился мой друг, гениальный клоун Леня Енгибаров. И хотя он не произносил ни слова, выражал это широкой улыбкой и замечательной пластикой. Он не скрывал иронического отношения к своему тезке на троне, демонстрируя прямо на арене множество орденов и медалей не только на груди, но и на спине. Как-то он заметил: “клоун не должен быть старым, иначе вызывает жалость”. И ушел он совсем молодым…
Впрочем, все мы немного клоуны, хотя и не столь гениальные, на цирковой арене жизни. А более точно, как сказал великий физик Нильс Бор, мы одновременно и актеры, и зрители, я бы добавил — в цирке трагикомического бытия. А теперь немного о Лене…
— Человек добр. Да, я знаю, эта истина стара как мир. И вечно молода. Как мир. Ведь можно не заметить доброту человеческую, если пристально не вглядеться в человека. Не проявить к нему внимания. Мой герой стремится пробуждать в человеке добрые чувства и мысли. И я говорю снова и снова — да, человек добр.
Что мне помогает в работе? Иногда строчка Блока или Элюара, порой смелый рисунок Модильяни или музыка Грига. Вы улыбаетесь? Клоун цирка и Григ? Но я артист — музыка дает мне ритм и помогает полету фантазии, графический рисунок не может не повлиять на пластическое решение той или иной репризы. Ну а поэзия… Скажите, разве может человек обойтись без поэзии? А артист пантомимы — это сплошная поэзия. И, наконец, все это вместе взятое рождает новые мысли. Мысли и образы.
Леня пальцами, длинными, как у скрипача, медленно проводит по лицу. На лице его почти нет грима. Зритель всегда видит лицо артиста. Лицо человека. В этом одна из характерных особенностей его творческой индивидуальности. Лицо против маски. В этом его новаторство.
Когда 24-летний Леонид Енгибаров в армянской труппе “Ереван” начинал свой путь на сцене Тбилисского цирка, кто-то из присутствующих воскликнул: “Это же новый Марсель Марсо!” — “Марсель Марсо? Я много слыхал о нем, но никогда не видел”, — сказал Леня.
Тогда, наверное, молодой артист и не думал, что пройдет несколько лет и во время гастролей в Польше он встретится с самим Марселем Марсо — прославленным мимом Франции.
Марсо следил за выступлением Енгибаряна. Ему очень понравилось.
— Но ты совсем другой, — сказал он Енгибаряну.
За кулисами Марсель Марсо снимал маску, но на сцене он никогда не расставался с ней.
Так встретились артисты двух разных школ. А потом были гастроли в Чехословакии, где критики спорили на страницах газет, кто же он, этот Енгибарян — клоун цирка, мим или артист сцены? Комик или трагик?
И был чешский фильм “Паренек прощается с Прагой”, где играл Енгибарян и где было немного грусти, немного юмора и очень много лирики.
Ему были не чужды и контрастные краски. Образ гуцульского пастушка Мико в фильме Параджанова “Тени забытых предков” по роману Коцюбинского — это глубоко трагический образ. И здесь Енгибарян — трагик. А в эстрадной пантомиме “Новеллы о смешном и грустном” было много образов, порой взаимоотрицающих друг друга, но везде люди встречались с взглядом Енгибаряна — добрым и светлым.
И разве золотая медаль с надписью “От рабочих Киева” не самая высокая оценка артиста, несущего людям радость!
— Я за изображение полнокровного человека в искусстве, — говорил Енгибарян, — я за человека, который грустит и смеется, страдает и побеждает и всегда заступается за слабого. Я за поэтическое искусство.
Таким остался Леонид Енгибаров в моей памяти — великим лириком на цирковой арене.
Теперь я редко хожу в цирк, но, когда хожу с внучатами и начинает играть оркестр, мне кажется, что вот-вот на круглую арену цирка выбежит Леня и произнесет — “А вот и я!”