Шуты, короли и свободные художники

Архив 201727/03/2010

Когда-то студентом Ахтанак ШАУМЯН левачил на бескрайних просторах страны Советов, заселяя эти самые просторы бронзовыми и каменными заказными изваяниями. Но эта первая его ипостась давно канула в Лету, как и сами изваяния, а в Армении Ахтанака Шаумяна знают как талантливого художника-живописца и графика. Его зарубежные выставки (коих свыше тридцати) также состоят из живописных и графических работ. И вдруг — спустя несколько десятков лет — возвращение на круги своя — к скульптуре. Что это — ностальгия, прихоть? Почему вдруг? Желание внести свежую ноту в открывающуюся в Доме художника персональную выставку?

— Я всегда возвращался к скульптуре, даже в своей живописи. На одной из моих выставок в Париже известный французский художник Асатур сказал мне: “Ты наверняка занимался лепкой, я ощущаю в твоей живописи лепку”. Моя живопись, если вглядеться внимательно, многослойна. Я вообще не представляю живопись как нечто декоративное, как простое украшение пространства, она обязательно должна иметь идею, которая идет от материала. Что же касается моего обращения к скульптуре (кстати, это всего лишь очередной поиск новой формы), оно продиктовано именно тем, что через ваяние легче высказаться напрямую…
— …не только напрямую, но и декларативно. Взять хотя бы шута, коронующего… пустой стул, не трон даже, а именно стул.
— История знает немало примеров, когда умные короли держали умных шутов. Шут — глаза и уши властелина. Мудрые шуты доносили до короля правду о народе, о придворных. Правду вообще, какой бы неприглядной она ни была. И это сходило им с рук. Я бы очень хотел, чтобы в одном из уголков Еревана появилась такая скульптура, чтобы любой прохожий мог присесть на этот пустующий стул, а шут бы примерял ему корону.
— Твои новые работы, имею в виду скульптуры, продиктованы нашей действительностью?
— Говорят, художник — свободный человек, в том числе свободный от действительности, но насколько бы ты ни был свободен, среда, в которой существуешь, оказывает свое воздействие, диктует свои правила.
— Ты — бунтарь по натуре. Будучи человеком обеспеченным, мог бы себе спокойно работать в мастерской и не лезть на баррикады (что, между прочим, заранее обречено). Для чего это тебе надо? И надо ли вообще, если все заранее срежиссировано и запланировано?
— Если я бунтарь — что-то, значит, меня не устраивает. Бунтарство для меня не самоцель, а желание сделать свое окружение, свою родину лучше. В нашей семье никогда не говорилось о патриотизме, это было естественное состояние. Для моего поколения во главе всего стояло нравственное начало. Я не понимаю, что значит слово СіЫс»Эіл»с. Можно любить и чужую страну, и чужую жену, но по отношению к собственному отечеству и собственной жене человек имеет обязанности, это его внутренняя потребность и внутреннее состояние. Впрочем, возможно, я и ошибаюсь.
В молодости я не представлял, что есть крепости, которые нельзя взять приступом. К сожалению, в нашей действительности большинство исходит в своих действиях из собственной корысти. Мне же до сих пор кажется, что если человеку что-то дано свыше, он обязан этот свой дар кому-то вернуть, а еще конкретнее — вернуть своему окружению. Иначе сама жизнь становится бессмысленной, Мы сегодня уповаем на христианские ценности, по которым жить иначе не представляется возможным.
— О каких христианских ценностях ты говоришь, когда вокруг правит бал сатана? В том числе и в искусстве. В нашем отечественном, между прочим, тоже. Одно наше телевидение чего стоит. Сплошная кровь, пошлятина.
— Мне кажется, все это специально насаждается, чтобы свернуть нас с истинного пути. В Америке я не видел столько фильмов ужасов, сколько у нас. Шоу-мышление проникло не только на телевидение, но и во все виды искусства. Не знаю, выживет ли наше мощное изоискусство под таким натиском шоу-диктатуры. Посмотри, как резко упал уровень наших выставок за последние 15 лет! Но осталась потребность в настоящем искусстве, и сегодня об этом говорят по тому же телевидению. А что творится с людьми, с человеческими отношениями! На каждом шагу не просто нищие, молодые попрошайки! Возможно было представить такое в 70-е годы?! Но я уверен, все образуется. Если в средневековье вторгшиеся в Армению кочевые племена не смогли поставить ее на колени, и именно отсюда началось Возрождение, думаю, и сегодня мы способны воспрять.
— Вернемся в наши времена. Твоя персональная выставка в Доме художника — подведение итогов или…
— …В Армении, как ни странно, у меня была лишь одна персональная выставка, в 96-м, в Союзе художников. Как художник, я чувствовал неловкость оттого, что, имея 32 выставки в разных странах мира — от Европы до Австралии и США, у себя на родине выставлялся только однажды. В то же время выставка в Армении представляется мне более ответственной: я как бы отчитываюсь перед своим народом. Для любого художника выставка — живительная сила. Это как выступление артиста на сцене, а еще — возможность увидеть себя со стороны. Правда, есть и какая-то доля сомнения: а стоит ли в век шоу-бизнеса выставлять серьезные работы? Вполне может случиться, что могу пережить разочарование. Такие же сомнения мне приходилось преодолевать в 1994-м году, перед открытием первой своей выставки в Париже. Слава богу, все обошлось как нельзя лучше. Среди посетителей был Гарзу. Я даже удостоился приглашения Жансема домой, на обед.
— По какому принципу отбирались живопись и графика на нынешнюю выставку?
— Особого принципа как такового нет. Работы последних 15 лет. Кроме новых скульптур, живопись и то, что на листах, не могу назвать их чистой графикой, потому что это нечто другое. К сожалению, не удалось вывезти какие-то полотна из Испании, которые еще более дополнили бы экспозицию.
— Самые яркие страницы твоей жизни связаны с личным или с искусством?
— Самым ярким событием моей жизни стал 1965-й год, когда резко изменилась атмосфера в стране, когда народ впервые вслух, во всеуслышание произнес слово “геноцид”, когда геноцид стал предметом внимания всего мирового сообщества. Помню, как “Свобода”, “Голос Америки” возмущались тем, что в Советском Союзе геноцид — запретная тема. Сегодня США ведут себя ничуть не лучше, чем руководство СССР. Странным образом самыми яркими страницами для меня почему-то являются не личные воспоминания, а то, что связано с родным городом — открытие улицы Саят-Новы, потом — метро. Все самое хорошее для меня связано именно с Ереваном, который был “дворовым” городом. Люди общались дворами, двери не запирались, даже на ночь. Сегодня этот дух утерян, я не нахожу это признаком цивилизации.
— Кроме твоего наставника Ара Саргсяна кто или что оказало влияние на формирование личности Ахтанака Шаумяна?
— В нашем доме были две толстенные трофейные книги на немецком языке, одна — об античной греческой скульптуре, другая — об античном зодчестве. Я ничего не понимал, но столько сделал копий.
А из личностей — Оник Минасян, Генрих Сиравян, Амо Аветисян, да просто мои друзья. На курсе я был самым младшим, и у каждого сокурсника чему-то учился. Наше время было богато на одаренных людей — Параджанов, Грант Матевосян. Если бы не Параджанов, я бы наверняка уехал из Армении. Когда я рассказал ему о своих неприятностях и обидчиках, он сказал: “Меня дважды сажали ни за что. До этого я снял фильмы, за которые мне стыдно. После отсидки я ответил своим врагам своими картинами. Только так ты сможешь победить своих врагов”. И я остался.
— В 80-е годы ты был главным художником Еревана. Какой краски не хватало городу тогда и какой не хватает сегодня?
— В центре города тогда не велось никакого строительства, было много халуп, а сейчас, наоборот, центр активно застраивается. В те годы Ереван не был ни европейским, ни азиатским городом, но имел собственный, ни на какой другой город не похожий облик. Сегодня этот облик, это лицо утеряны. Вернуть его может лишь общая архитектурная концепция, которой, к сожалению, пока не видно.
Роза ЕГИАЗАРЯН
P.S. С 31 марта по 8 апреля в Доме художника Армении пройдет персональная выставка Ахто.