Шашлык на вулкане

Архив 201030/11/2010

Парусная яхта “Армения”, преодолевшая первый этап кругосветного путешествия под началом Зория БАЛАЯНА, только что из Буэнос-Айреса тронулась в путь — впереди несколько тысяч опаснейших миль. Старту яхты предшествовало событие не менее значительное для начальника экспедиции — в московском издательстве “Художественная литература” вышли два первых тома его семитомного собрания. Издание подготовлено при участии Российского общества дружбы и сотрудничества с Арменией и его председателя Виктора Кривопускова.

Первая книга Зория Балаяна увидела свет в 74-м. Всего их за эти годы написано и издано более шестидесяти. Ни одна из них не была “холостым выстрелом”, так что выбор произведений оказался весьма трудным. Предлагаем очерки Зория Балаяна, относящиеся в его “раннему” творчеству. Один очерк о Камчатке, где он в 1963-1973 гг. работал врачом, другой — о первой встрече с Варпетом Мартиросом Сарьяном.

ШАШЛЫК НА ВУЛКАНЕ

Принято считать, что на Кавказе, особенно в Нагорном Карабахе, шашлык готовить умеют все. По крайней мере все мужчины. Может, так оно и есть. Однако, “как и во всяком искусстве”, здесь имеются свои признанные мастера, настоящие асы, которым, хочешь не хочешь, отдаешь предпочтение.
Я, например, в присутствии нашего зятя никогда не осмелился бы даже дотронуться до мяса. В лучшем случае могу позволить себе нарубить дрова и следить за костром. Но вот на Камчатке, на этом штормовом и снежном полуострове, где в течение десяти лет я представлял сразу и Кавказ, и Карабах, все мои многочисленные друзья и знакомые считали меня этаким магом по части шашлыка. У меня дома был свой камин, который назывался “Карабах”, и я всегда удивлял своих гостей настоящими шашлыками из свинины, оленины, зайчатины, кальмара, красной рыбы.
Однажды мне позвонил мой друг Саша Хвостенко. Отличный малый. Ученый. Кандидат экономических наук. Позвонил и, едва переводя дыхание, сообщил, что на Камчатку приехал сам академик Капица.
— Я безмерно рад, что к нам на край света, в такую даль, приехал гениальный современник, — спокойно сказал я в трубку.
— И это все, что ты можешь сказать? — с удивлением спросил Саша.
— А что еще?
— Да ты хоть понимаешь, что приехал не кто-нибудь, а Капица? Капица. Ученик Резерфорда, современный Ньютон, Эйнштейн наших дней.
Я понимал. Конечно, я не физик, но хорошо знал, что академик Петр Леонидович Капица — легендарная личность в науке. Мне, врачу, по своей специальности физика не нужна, но однажды, перелистывая тонюсенькую брошюру “Сто задач по физике академика Капицы” и убедившись, что мне не решить ни одной задачи, еще больше поверил в гениальность автора.
Все это, конечно, хорошо, но я ведь начал свой разговор с шашлыка и должен оправдать такое начало. А для этого нужно вновь вернуться к диалогу с Сашей Хвостенко по телефону.
— Да пойми ты, черт возьми, это же Капица, а не кто-ни- будь, — продолжал горячиться он.
— Ну, понимаю, — нарочито спокойно говорил я, — но при чем здесь я? И при чем здесь ты?
— Как при чем? — Саша уже кричал в трубку. — Он гость Камчатки — значит, наш гость. И удивить его можно только твоим карабахским шашлыком.
Это было в августе — академик Капица приехал на Камчатку вместе со своей семьей: женой, невесткой, внучкой и, конечно, сыном — Андреем Петровичем, президентом филиала академии на Дальнем Востоке. Именно поэтому его называют у нас дальневосточным Келдышем. Не случайно решили они приехать в те августовские дни. Накануне “заговорил” вулкан Алаид. Об извержении его за одни сутки узнала вся планета. Вулкан молчал столетиями и вдруг взорвался, да с такой силой, что вмиг стал самым популярным среди своих собратьев. Академик Капица решил побывать на Алаиде. Для этого нужно было добраться до Курильских островов.
Шашлык на вулкане. Это оригинально. Молодец Хвостенко, здорово придумал! В том, что мы попадем в группу, которая будет сопровождать Капицу на действующий вулкан, я ничуть не сомневался. У нас с Сашей на Камчатке столько же друзей, сколько жителей, включая всех пилотов.
Вылет вертолета был назначен на утро. Ночью на мясокомбинате купили ведро свиных вырезок и к утру первыми прибыли на вертолетную площадку. Пока пилоты ждали академика со свитой, мы с Сашей нарезали здесь же рядом в кустарнике ровные прутики и стали готовить шампуры.
Летели на юг. К Курилам. В вертолете кроме семьи Капицы и нас двоих было несколько вулканологов из Камчатского института вулканологии. Они должны были комментировать поведение Алаида. Окружив Петра Леонидовича с трех сторон, вулканологи поочередно показывали вниз, на землю, и что-то громко говорили, прильнув к иллюминаторам. Под нами медленно ползла Камчатка. Чувствовалось, что академик просто ради приличия машет головой вулканологам. В вертолете стоял невероятный гул, который невозможно было перекричать.
…Словно бусинки, нанизанные на невидимую нитку, Курильские острова один за другим тянутся от мыса Лопатки до Японии. Это самое прекрасное ожерелье, которое мне когда-либо доводилось видеть. Сразу же после острова Шумшу следует Алаид. Вулкан курился. Густые столбы желто-белого дыма ползли в сторону океана. Алаид взорвался так, что эхо в виде землетрясения и гула дошло до Петропавловска-Камчатского. Помню, родные, услышав по радио сообщение о взрыве и землетрясении, дали телеграмму, справляясь о моем здоровье. Мало ли что? Вертолет приблизился вплотную к жерлу кратера. Я видел черную гору без вершины. Словно фантастический бесформенный котел стоял посреди бескрайнего океана и, булькая кроваво-красной лавой, гудел, поднимая в небо облака пара и дыма. Дым, выходивший из кратера и от бугристой поверхности еще не совсем остывшей лавы, переливался в лучах солнца. Даже через иллюминатор вертолета чувствовалось, что он очень едкий и напоминал дым вулкана Авача — гордости Камчатки, первого вулкана, на который мне довелось подняться.
Вулканологи предусмотрительно захватили с собой резиновые сапоги с высокими голенищами и теплые телогрейки. Экипировка пригодилась всем: без резиновых сапог невозможно было бы передвигаться по шлаку. За каждым идущим стоит столб пыли. Ноги проваливаются в шлаке.
Вскоре все разбрелись в разные стороны, стрекоча и щелкая аппаратами. Взрыв был такой невероятной силы, что кратер вулкана сместился к основанию горы. Лава, словно свинцовая река, выйдя из недр земли, потекла в океан. За несколько минут территория Советского Союза увеличилась на один квадратный километр.
Через некоторое время, словно сговорившись, все собрались вокруг Петра Леонидовича. Он задавал несметное число вопросов вулканологам и те, рдея и заикаясь, отвечали как на экзамене. Академик, опираясь на сучковатую палку, невесть откуда попавшуюся ему в руки, осмотрелся вокруг и сказал:
— Такое впечатление, будто ходишь не по планете Земля. Словно вернулись на четыре миллиарда лет назад.
— А что? Может, все так и было? — вставил кто-то из присутствующих.
— Может быть, — сказал академик Капица. — Так или иначе, это зрелище впечатляющее. Не каждому повезет увидеть такое своими глазами.
Во время извержения вулкан выбросил гигантские камни, которые были раскиданы повсюду. На одном из них решили накрыть стол, чтобы перекусить. Достали большую пластиковую скатерть и стали сервировать стол по-походному. За камнем, где ветра было поменьше, мы с Сашей и пилотами разожгли костер из досок, которые предусмотрительно захватили с собой. Вскоре все собрались вокруг костра.
— Это еще зачем? — спросил академик Капица. — Вам что, жара, исходящего из кратера, недостаточно?
— Будем готовить шашлык, Петр Леонидович, — сказал Саша.
— Невероятно! — удивился академик. — Шашлык?! Здесь?! На вулкане?
— А почему бы и в самом деле не делать шашлык прямо у кратера? Там и костра не надо разжигать, — смеясь предложил Андрей Петрович, сын академика, человек богатырского роста и сложения.
Все засмеялись.
Пока суд да дело, вулканологи, ничуть не верившие в затею с шашлыком, принялись зазывать всех к столу, обильно уставленному красной икрой, вареной чавычей, соленой кетой, малосольным гольцом, копченой нототенией. Но никто не отходил от вулканического мангала. Все выглядело слишком экзотично: на четырех камнях лежали две жерди, и на них выстроились в ряд огромные шампуры с кусками мяса. Минут через пять по всей новой территории Советского Союза в один квадратный километр распространился чарующий аромат шашлыка.
Вулканологи, сервировавшие каменный стол, ревниво косились на мангал и в глубине души сетовали, что их стараний гости не замечают. Наконец шашлык был готов. Академик и его супруга сидели на раскладных стульях. Мы с Сашей раздавали шампуры, и вновь защелкали аппараты. С мяса капал жир, поэтому люди ели, чуть нагнувшись вперед, держа шампуры на вытянутых руках. Мне и Саше, авторам шашлыка, больше всего хотелось узнать мнение академика о нашем блюде. И он, словно прочитав наши мысли, сначала заохал, потом заахал и громко сказал:
— Бесподобно! Это бесподобно!
Все загалдели. Налили по рюмке армянского коньяку. Академик выпил и спросил:
— А из какого мяса приготовлен шашлык?
— Из горного барана, — ответил за меня Саша.
Вновь все зашумели, одобрительно покачивая головами. После Саша мне скажет, что нарочно соврал. Боялся, что слово “свинина” разочарует гостей и тем самым вся экзотика пропадет.
— И много у вас еще есть мяса горного барана? — спросил Капица.
— На шашлык наберется, — вновь ответил за меня Саша. — Андрюша, — обратился академик к сыну, — что у нас завтра по плану?
— Завтра мы летим в Долину гейзеров, — сказал Капица-младший, — с короткой остановкой у Кроноцкого вулкана, где находится наша научная станция.
— Как хотите, а без этих ребят, — Петр Леонидович показал на меня и на Сашу, — я никуда не поеду.
Когда доели шашлык, вулканологи взахлеб стали расхваливать свои деликатесы. Но к красной икре и к рыбе никто не притронулся, в том числе и сами ребята.
На следующий день Хвостенко и меня у вертолета встретили как самых главных членов экипажа. К группе присоединились два ответственных работника обкома, и они все время недоумевали: почему знаменитый академик так необычно любезен с нами?
В Долине гейзеров я бывал не раз. Она находится в таком труднодоступном месте, что о ее существовании люди узнали недавно, в 1941 году. Долина гейзеров — это особая тема, отдельный разговор. Скажу только, что наш шашлык, приготовленный на фоне фонтанирующих стоградусных гейзеров, пришелся очень кстати.
На берегу реки Гейзерной, рядом с гейзерами, прозванными Великаном и Жемчужным, рядом с мириадами больших и малых фонтанов, которые с шипением бьют из-под земли, покрытой ажурным слоем уникального камня — гейзерита, мы готовили шашлык, и нам помогал прославленный ученый.
Люди на какой-то миг забыли, что находятся рядом со знаменитыми редчайшими гейзерами, которые можно встретить только в четырех местах планеты. Они, улыбаясь, ели и восторженно говорили о горном баране, об архаре. О том, какая это вкуснятина.
Вдруг старый академик потребовал тишины. Все умолкли, и было слышно только, как поют гейзеры. Он поднял рюмку с армянским коньяком и сказал:
— Здесь все так же красиво и величественно, как этот шашлык. — Он поднял деревянный шампур с обгоревшими концами, на котором еще осталось несколько кусков мяса. — Шашлык в Долине гейзеров — такое же уникальное явление, как сами гейзеры. Выпьем за настоящий карабахский шашлык из свинины.
Мы с Сашей поперхнулись.

“ЦВЕТ, СВЕТ, МЕЧТА”

…О встрече с Варпетом я и мечтать не мог. Мне сообщили, что он болеет. Гонконгский грипп и его не пощадил. Болезнь вызывала тревогу у всего Еревана. Как-никак восемьдесят девять лет. Но вот настал день, когда миловидная девушка сказала, что Мартирос Сергеевич через час меня примет. Я ходил по залам (уже в который раз), то и дело поглядывая на часы, стрелки которых, казалось, стоят на месте.
Время шло очень медленно. Ждать было нестерпимо. Я остановился перед автопортретом, написанным совсем недавно. Старое лицо: тонкие губы, выступающие скулы, морщины, белые брови и волосы. Говорят, художники очень схожи с поэтами и отличаются от них тем, что живут долго. Здесь Сарьян не составляет исключения. 89 лет. Правда, цифры сами по себе ничего не говорят. Другое дело, когда их подашь по-иному, когда подумаешь, что Мартирос Сарьян в 20 лет был уже зрелым художником, а это было… в 1900 году.
Тут ко мне подбежала та же девушка, одна из гидов музея, и, едва переводя дыхание, выпалила:
— Где же вы? Вас спрашивает Мартирос Сергеевич.
Я машинально посмотрел на часы и… О, ужас! Они у меня действительно остановились.
Мартирос Сергеевич стоял у дверей, выходящих в небольшой вестибюль музея, рядом с ним толпились с десяток пионеров, невесть откуда взявшихся. Он был в пальто, в шляпе, из-под полей которой свисали вьющиеся пепельно-белые волосы. Пионеры, видимо, воспользовавшись счастливым моментом, окружили Варпета и дружно беседовали с ним. Меня пропустили вперед.
— Так это вы с Камчатки? — Мартирос Сергеевич подал мне сухую, но еще крепкую руку. — Что-то не похоже.
— Почему не похоже, Мартирос Сергеевич? На Камчатке такие же, как и везде.
— Из Австралии приезжали… Но с Камчатки… Проходите. Проходите.
Мы вошли в просторную комнату, по-видимому, служащую приемной. Телевизор, два шкафа с книгами, еще какие-то шкафы, большой полированный стол, несколько кресел, стульев. На стенах картины. Их очень много. Многие из них не входят в каталоги. По-видимому, они являются личной собственностью художника.
Пока мы сидели и я приглядывался к обстановке, к которой постепенно начинал привыкать, так сказать, приходить в себя, Мартирос Сергеевич несколько раз вслух высказывал удивление и даже сомнение, что перед ним сидит живой человек с Камчатки.
— Давайте-ка рассказывайте мне про Камчатку, — Мартирос Сергеевич, что называется, взял быка за рога.
— Да как о ней расскажешь? — удивленный такой прелюдией, сказал я. — Она такая большая, необычная…
— Я знаю, что вы и врач, и путешественник, и журналист, значит, вы художник, ведь художник не только тот, кто пишет картины, а настоящий художник не должен говорить, что, скажем, Камчатка необычная, как вы говорите. Все в мире необычно: Азия необычна для европейца, Америка — для азиата, Камчатка, ну, скажем, для кавказца. Только вот само слово “необычное” — это абстрактное слово. Вы должны показать эту необычность. Ну вот, например, чем вы там питаетесь?
На какое-то мгновение я попросту растерялся. Меня выручил собеседник.
— Только если будете писать — а писать будете, по глазам вижу, — не вздумайте намекнуть, что вот, мол, даже Сарьян думает о Камчатке черт-те что. Думает как о диком-предиком крае. Я старик и знаю, что пока не повидаешь глазами, нельзя ни о чем судить, даже о Камчатке, тем более сегодня. Ну вот скажите, у вас там есть свои художники?
Глаза его щурились, но я видел, как они задорно искрятся.
— Вы, Варпет, спросили про художников… У нас есть своя мастерская, свои мастера, члены Союза художников. Их работы выставляются на полуострове, на зональных, республиканских, союзных выставках…
Неожиданно Мартирос Сергеевич весело засмеялся. Возраста его (да еще какого!) я не замечал. Мне казалось, что я беседую со сверстником.
— А вы мне нравитесь, — продолжая смеяться, сказал он, — смотри-ка, с каким рвением защищает свою Камчатку. — А сколько у вас членов Союза?
Не зная точной цифры, я как-то неожиданно для себя стал вслух перечислять знакомых художников, при этом загибая пальцы.
— Анатолий Винокуров…. Рустам Яушев…
— Рустам? — удивился Мартирос Сарьян. — Он что, из Азербайджана?
— Нет. Он из Ташкента. Узбек.
— Ты смотри, какая она, Камчатка. Всех притягивает, и армян и узбеков. А ваши художники любят Камчатку?
— Камчатку все любят, кто там живет. Кто ее не полюбит, того и сама Камчатка не полюбит. В таких случаях разговор бывает коротким, уезжают с полуострова. Поэтому там остаются лучшие, сильные и, конечно, влюбленные в Камчатку.
— Это очень хорошо… Но еще что-нибудь расскажите… Вот вы, значит, любите путешествовать и потом, наверное, все описываете. А как вы пишете?
— В каком смысле? — ответил я в недоумении вопросом на вопрос.
— В прямом. Вот вы пишете, что вы видите, запоминаете?
— Примерно так.
— Это неправильно. Вас никто читать не будет. В лучшем случае вас будут читать друзья и близкие, и то потому, что они волнуются, беспокоятся за вас. Писать надо не о том, что видишь глазами и слышишь ухом. То, что вы видите глазами и слышите ухом, — это видят и слышат все.
— Вот была ли в жизни такая Наташа Ростова? — продолжал Варпет. — Наверное, была. Ее видели и слышали тысячи людей. Женщина как женщина: линии, формы, шея, глаза. Все как у всех женщин. А Толстой написал портрет и, кроме всяких обязательных, заметьте, обязательных, линий и форм, передал душу. Да еще как передал! Это очень трудно — передать душу, но надо, если ты художник. Наверное, улыбка живой Моны Лизы не всем нравилась. Но вот Леонардо да Винчи внес в ее лицо свою душу, одухотворил ее улыбку, и она, улыбка этой женщины, стала загадочной, которую вот уже сколько веков сколько поколений не могут разгадать. И не разгадают никогда. Напрасны будут поиски. Улыбка Моны Лизы — это продукт мира Леонардо да Винчи, и этот мир ушел вместе с художником, этот мир никогда не повторится. Будут улыбки лучше, хуже, если можно так оценить, но не ее, Джоконды. В этом и только в этом — художник.
Сарьян, казалось, молодел на глазах. Он как-то распрямился, жестикулировал руками живее, чаще. Я сидел робко, боясь шелохнуться, чтобы не пропустить ни одно слово, потому что иногда он говорил очень тихо.
— Все это можно сказать иначе… — продолжал он, — вот вы умеете врать?
— Как врать? — улыбнулся я. — С детства учили…
— Э, э… Это не то. Я не про то. Я говорю врать, а не обманывать. “Врать” — конечно, можно найти другое слово, но это уже будет не то. Врать — это не значит говорить неправду. А это значит не быть натуралистом, что является хуже любой неправды. Фантазируйте сколько угодно. Фантазируйте, но говорите правду, вернее, врите так, чтобы не повредить правде, чтобы не задеть ее даже мизинцем. Так, чтобы никто не мог вам бросить в лицо сакраментальное “не верю” Станиславского. Если вы не умеете врать, то есть если вам нечего сказать от себя, то и говорить не надо. Все остальное будет компиляцией. А компилировать — значит и красть, и выдавать чужое без ссылок и кавычек, и даже сказать то, что лежит на поверхности, то, что видели и слышали до тебя все. Посмотрите, какой фразой-иронией стало чеховское “Волга впадает в Каспийское море…” Hy да ладно. Хватит про это, лучше расскажите о своем путешествии. Мне сказали, что вы все реки мира прошли.
— Вот тут кто-то вам действительно наврал. Камчатские путешественники, к коим примазался и я, прошли на лодках почти все реки страны. Примерно двадцать две тысячи километров, от Камчатки до Одессы.
Я подробно рассказал Варпету о всех тонкостях маршрута, о трудностях, о встречах, о планах. Потом я достал альбом или, как мы — экипаж двух лодок — называем бортжурнал “Вулкана” и “Гейзера”, и положил на стол перед варпетом.
— Что это? — спросил он.
— Этот журнал был предназначен для того, чтобы отметиться в каждом населенном пункте, но потом он перерос свое назначение. Кроме двух сотен печатей городов и записей до должностных лиц в этом журнале имеется рука Михаила Шолохова, космонавта Поповича, Михайло Стельмаха, Вольфа Мессинга, Фаины Раневской, Тиграна Петросяна, Леонида Жаботинского.
— А это кто такой?
С такой непосредственностью и искренностью справлялся он о Жаботинском, что, забыв, где нахожусь, я не выдержал и захохотал.
Мартирос Сергеевич, которого во время всей беседы ни на минуту не покидало чувство юмора, понимающе поддержал меня. Он смеялся, стараясь не отстать от меня.
— Спортсмен есть такой, штангист, самый сильный человек в мире, — сказал я, едва сдерживая непрекращающийся смех.
— Да, да, да! — Мартирос Сергеевич поднял руки, развел их в стороны, показывая, какой громадный этот Жаботинский. — Знаю, знаю.
Мартирос Сарьян лист за листом просматривал наш журнал, внимательно вчитываясь в каждую строчку. Я подумал о моих друзьях по путешествию, об Анатолии Сальникове и Анатолии Гаврилине, которые при подобных ситуациях неизменно находились рядом.
Дойдя до последней страницы, Варпет взял ручку, справился об именах и фамилиях и задумался.
— Надо писать, — едва слышно сказал он, — что-нибудь молодое, а я старик. Когда-то и я любил путешествовать, но у меня была цель. Не знаю, есть ли она и у вас. Если вы не напишете книгу, не поведаете нам о ваших впечатлениях, конечно, с известной примесью вранья, то грош цена вашим мучениям. Дело ваше молодое, задорное… — Мартирос Сергеевич стал выводить крупными буквами:
“Балаяну Зорику, Сальникову Анатолию, Гаврилину Анатолию. Желаю удачно завершить свой фантастический переход на лодках из Тихого до Атлантического океана и рассказать нам о впечатлениях, радостях на далеком пути. Желаю вам здоровья и счастья для завершения этого по-юношески задорного замысла.
Будьте счастливы и молоды!
От всего сердца желаю больших впечатлений и встреч.
Мартирос Сарьян”.
Текст занял две трети страницы. На оставшемся месте художник нарисовал силуэт двуглавого Арарата и, улыбаясь, сказал тихо:
— Это самый главный автограф моей жизни.
Мы стали прощаться. Варпет протянул мне руку и, как бы спохватившись, спросил:
— Когда мне рассказывали о вас, то сказали, что скоро здесь выходит ваша книга. О чем она?
— Да так, обо всем. Иногда, как вы говорите, вру, иногда, особенно в страницах из дневника, пишу только правду.
— И какую?
— Например, такую. “Камчатка. Армения. Очень много схожего между ними. И там величественные горы, и здесь. Там нет в продаже знаменитой камчатской красной икры, здесь — знаменитой севанской форели”.
Мартирос Сергеевич, не отпуская моей руки, смеялся так усердно, что я грешным делом испугался. Все-таки он еще слаб после перенесенного гриппа.
— Да, такую правду можно подать без всякого соуса из вранья. — Потом вдруг посерьезнел и сказал: — Где бы вы ни были, а я вижу, вы непоседа, будьте всегда достойным Армении, будьте ее полпредом. Не подводите ее ничем дурным. Вы еще поедете на Камчатку?
— Конечно.
— Передайте вашим художникам, я опять про вранье, пусть они научатся искусству “врать”, врать по-хорошему. Так, чтобы жители Камчатки им поверили. До свидания!
— Я непременно передам им. До свидания!
Дома я еще раз посмотрел на рисунок Сарьяна в нашем альбоме. Силуэт Арарата с двумя вершинами очень похож был на силуэты Авачинской и Корякской сопок — гордости Камчатки.
(С сокращениями)