Серго МИКОЯН: “Если бы не смерть Сталина, не стало бы ни отца, ни меня, ни братьев”’

Архив 201115/02/2011

Год назад не стало видного ученого, специалиста по Латинской Америке доктора наук Серго МИКОЯНА (1929-2010). Жизнь младшего сына государственного и политического деятеля Анастаса Микояна была вовсе не такой легкой и безопасной, как казалось. Зловещая тень отца народов десятки лет ложилась на Микоянов со всеми вытекающими последствиями. Однако генетический код, фамильная честь взяли верх и Микояны — все — остались в памяти народа и страны. Предлагаем читателям аналитическую статью Серго Микояна о Кавказе и Закавказье, а также отрывки из интервью журналу “Вестник”.
КАК ЗАКЛАДЫВАЛИСЬ МИНЫ ЗАМЕДЛЕННОГО ДЕЙСТВИЯ НА КАВКАЗЕ

Советская многонациональная империя складывалась в основном в 1920-е годы. Сталин — в качестве наркома по делам национальностей, а с 1922 года как генеральный секретарь партии — со всем вниманием принимал участие в этом процессе, тем более на Кавказе. В результате того, как он рисовал границы республик, автономий и национальных округов, внутри большой империи незаметно создавались империи локального типа. Например, Грузия, в составе которой были автономные республики и округа: Аджария, Абхазия, Югоосетинская автономная область. Или Азербайджан с автономной республикой Нахиджеван (где чуть больше половины населения были армяне) и Карабахской автономной областью (здесь армян было уже более 80%). Кстати, специально для отделения Карабаха от собственно Армении был отрезан “курдский округ” — Лачин, отделивший Карабах от Армении полосой в полтора десятка километров. Курды там, конечно, встречались, равно как и во многих других местах. Кроме того, сами границы республик проводились не всегда в соответствии с размещением этнических групп на территориях. Так, Джавахетия (южные районы Грузии) с абсолютным преобладанием армян стала частью Грузии. Много азербайджанских поселений оказалось в восточной части Грузии. А в пределы Азербайджана были включены земли, населенные лезгинами и другими народностями Дагестана. В силу тоталитарного характера власти — из центра тоталитаризм распространялся по всей стране — коренная национальность, вернее, ее элита становилась господствующей. А права других этнических групп довольно бесцеремонно нарушались. И чем дальше по пути развития “большой империи”, тем активнее происходил этот процесс в “локальных империях”. Таким образом, Нахиджеван стал быстро и успешно освобождаться от армян, в Абхазию переселяли грузин и т.д. В тот период на деле никто не задумывался о том, что все это мины замедленного действия. Одни не придавали значения границам, наивно веря в грядущее стирание границ в общеевропейском масштабе, ибо ожидалась мировая революция. Другие считали, что поставленные перед фактом народности не смогут ничего поделать, опасаясь обвинений в “буржуазном национализме”. Так и оставалось до смерти Сталина. Однако после процесса “десталинизации” кое-что начало меняться. Абхазы стали довольно настойчиво требовать перехода в состав РСФСР. В 1960-х годах элита абхазского общества собралась в театре в Сухуми и поставила в известность Москву, что не покинет помещения, пока Верховный Совет СССР не примет такого решения. Но Кремль боялся обидеть грузин, считая, что уже обидел их развенчанием Сталина (хотя грузинская нация — и особенно интеллигенция — сильно пострадала от террора 1937-1938 годов). Проигнорировал Кремль и требования армян в Карабахе, когда местные власти разрушили памятник героям войны, вышедшим из села Чардахлы, в том числе двум маршалам — И.Баграмяну и А.Бабаджаняну. Село взбунтовалось и потребовало перехода всей автономной области в состав Армении. Никто их не услышал. Бакинские правители — а их уже возглавлял Алиев-старший — поменяли секретаря обкома и обещали восстановить памятник. В Москве же продолжало господствовать мнение, пережившее даже перестройку, что лучше ничего не менять, ибо, начав перемены, не будешь знать, где остановиться. Загнать болезнь внутрь считалось более легким выходом. И это было верно — на время.

С конца 1980-х годов наступили времена крутых перемен, не всегда зависевших от воли верхов. В том числе начал бурлить Карабах. Москва и Баку изворачивались, как могли, пока Союз не рухнул, а Карабах военной силой не отбросил азербайджанские войска, пытавшиеся осуществить этническую чистку. Хотя в Шаумяновском районе, не входившем в Карабах, они в этом преуспели с помощью нескольких продажных офицеров советской армии, установивших “таксу” за артиллерийский обстрел армянских сел. Осетия еще в начале 1990-х годов подверглась нападению грузинских банд, составивших основу новой “армии” республики. Тогдашний всенародно избранный президент Гамсахурдиа объявил: “Грузия принадлежит грузинам”, а остальные этнические группы — “их гости”. Банды состояли из уголовников, сидевших вместе со своим командиром Китовани, неожиданно ставших “грузинской армией”. Поражение в Осетии пошатнуло позиции “всенародно избранного”. После его изгнания на запад республики появился другой “всенародно избранный” — Эдуард Шеварднадзе, вернувшийся на родину после нескольких лет уступок Западу по всем направлениям за счет интересов мировой державы, которую он представлял в качестве министра иностранных дел. Почему-то он тоже решил продолжать силовые методы для скрепления союза грузин с “пришельцами”. Шеварднадзе ввел войска в Абхазию. Войска — все те же банды уголовника Китовани, освобожденные из тюрем и одетые в военную форму, начали бесчинствовать и грабить население автономной республики. Кстати, грабеж, насилия и убийства не обошли и грузин, проживавших в Абхазии (автору известна грузинская семья, где пожилые муж и жена были убиты на месте за то, что не согласились безропотно на грабеж их дома в Гаграх). Но военная удача переменчива. Скоро очередной “всенародно избранный” чуть не попал в плен в Сухуми, куда прибыл для торжества “победы”. А российская военная база в Кутаиси выполнила приказ, отданный из Москвы, — не пропустить части абхазцев и Гамсахурдиа, объединившиеся против общего врага, победоносно шедшие на Тбилиси. Шеварднадзе остался на посту президента, оправдав затем по отношению к Москве поговорку: “Не делай добра — не получишь зла”.
Однако вернемся к Осетии, притом далеко назад, в 1920 год. Тогда была сделана первая попытка геноцида и этнической чистки Южной Осетии меньшевистским правительством независимой Грузии. Попытка не удалась ввиду вступления 11-й армии большевиков и падения меньшевистской республики. Кстати, мало кто вспоминает сегодня, что Первая Республика Грузия — тех же меньшевиков — попыталась силой оружия аннексировать Алавердский район Первой Республики Армения (район, откуда происходят мои родители; отец родился в селе Санаин, рядом с городом Алаверди, а село возникло вокруг старейшей армянской духовной академии ХI века, которая стоит и поныне, не оставляя сомнений в том, чья это земля). Армяне успешно отбили тогда нападение с севера. Что же касается Осетии, то те же большевики заложили главную мину замедленного действия на Главном Кавказском хребте, включив Южную Осетию в состав новой советской республики — Грузия. Здесь автор уступает слово публицисту Рубену Ангаладяну, ибо именно он нашел весьма интересную переписку Сталина, Орджоникидзе и Микояна в вопросе национально-территориального деления на Северном Кавказе. Рубен Ангаладян, нашедший приводимую ниже переписку в фонде Сталина в РГАСПИ, пишет: “А.И.Микоян был в начале двадцатых годов (с 1922 г.) одним из организаторов борьбы за Советскую власть и одним из руководителей Юго-Восточного бюро ЦК, Северокавказского крайкома партии. Именно ему пришлось налаживать отношения с различными народами, форсировать социально-экономическое развитие и политически управлять этим непростым краем в первые годы после гражданской войны. А в те годы на территории этого края размещались нынешние Ставропольский и Краснодарский края (включая Карачаево-Черкесскую и Адыгейскую автономные области), Ростовская область, а также Дагестанская, Кабардино-Балкарская, Чечено-Ингушская и Североосетинская АССР”.
…Далее будут представлены несколько документов… которые на таком сегодня актуальном примере ярко свидетельствуют об отношении к малым народам как самого Сталина, так и Орджоникидзе, и Микояна. А также отношение “отца народов” Сталина и видного большевика Орджоникидзе к собственной родине — Грузии. Выводы делайте сами.

Письмо И.В.Сталина А.И.Микояну, 25 мая 1925 г.
“А.И.Микояну, 25 мая 1925 г. 1) Был у меня Тикоев (Такоев? — А.Р.) и другие осетины. Внимательное ознакомление с делом убедило меня в том, что можно было бы согласиться на объединение Северной и Южной Осетии в Автономную республику в составе Грузии. Есть основание думать, что ингуши будут возражать, так как план объединения двух частей Осетии может облегчить дело перехода Владикавказа в руки Осетии (следовательно, Грузии. — С.М.). Поэтому надо обмозговать этот вопрос со всех сторон. 2) Думаю, что Лескен следовало бы передать осетинам целиком, против чего Кабарда не возражает, а с возражением южной части Лескена можно не считаться. 3) Осетинский план присоединения к Осетии Мосдокского (здесь и далее сохранены правописание и пунктуация документов. — А.Р.) района фантастичен и совершенно неприемлем, о чем я и сказал осетинам. Думаю, что излишек осетинского населения можно было бы переселить на фондовую землю с тем, чтобы потом составить из осетинских сил национальный район с исполкомом, подчиненным Ростову. Обо всем этом я пишу от себя лично. Сообщи мнение Крайкома”.

Телеграмма А.И.Микояна И.В.Сталину, 8 июня 1925 г.

“И.В.Сталину, 8 июня 1925 г. Несмотря (на) географические неудобства, хозяйственное обобщение Южной и Северной Осетии и их объединение с точки зрения национального вопроса для Осетии, наверное, будет целесообразным. Однако включение объединенной Осетии в состав Грузии и переход в Закавказье ставит под угрозу установившиеся межнациональные взаимоотношения сред и национальностей Северного Кавказа и может явиться брешью в недавно организованном Севкрае, покоящемся на задачах примирения трех антагонистических слоев, — горцев, иногородних с казаками… Причем включение объединенной Осетии в состав РСФСР, а не Грузии, считаем политически целесообразным, имея в виду внутреннее равновесие Грузии…”

Записка И.В.Сталина Г.К.Орджоникидзе, 29 июня 1925 г.

“Г.К.Орджоникидзе, 29 июня 1925 г. Лично я не возражал против плана осетин, но ввиду поступивших возражений Юго-Востока (Юго-Восточного бюро ЦК РКП (б). — Р.А.) я очень колеблюсь и не решаюсь дать никаких советов. Очень бы просил тебя отложить с ответом до нашей совместной встречи с Микояном”.
(Серго Орджоникидзе не был заядлым националистом. Напротив, он оставил о себе на своей родине недобрую память за то, что был недостаточно националистом и “отдал Сочи русским” — так мне заявляли в Тбилиси еще в 1970-х годах. — С.М.). Тем не менее в 1925 году, будучи секретарем Закавказского бюро ЦК ВКП(б), Орджоникидзе написал Сталину следующее послание:
“9 сентября 1925 г. Дорогой Сосо! …Теперь об Осетии. Сегодня приехал ко мне Такоев и показал решение Крайкома Севкавказа, в котором говорится, что они согласны на объединение Осетии, но при условии вхождения объединенной Осетии в РСФСР. Более никчемного и неосуществимого решения трудно придумать, а здесь дается пища для всякой болтовни о том, что Россия хочет отнять у Грузии Цхинвал. Такоев их пугал, и они не знают, как и что делать. Я Такоеву говорил о нашем разговоре, он это понимает, хотя и не рад такой постановке вопроса. Решение Крайкома считает прямо издевательством. Я ему посоветовал съездить к тебе… …Твой Серго”.
Все эти фрагменты писем я оставляю без комментариев, ибо хочу, чтобы читатель понимал, что и как решалось в советском государстве”… Из данного текста, написанного Р.Ангаладяном, и обнаруженной им переписки ясно, что в 1925 году Северная Осетия практически случайно избежала участи Нахиджевана и Карабаха. Она вполне могла оказаться целиком в составе “локальной империи” — Республики Грузия. О дальнейших шагах позаботился бы Берия. Не забудем, что после выселения карачаевцев в Среднюю Азию в 1944 году он включил карачаевские земли в состав Грузии в качестве обычного “грузинского” района.
Сегодняшняя судьба всей Осетии — и Южной, и Северной — могла стать значительно более страшной, чем она была в августе 2008 года. Необходимо оговориться: неправильно думать, что агрессивность к соседним национальным образованиям отвечает духу грузинского народа. Тбилиси более ста лет был культурным центром всего Кавказа. Здесь жили, получали образование и творили представители многих национальностей. Такая ситуация соответствовала национальному характеру грузин — жизнелюбивых, дружелюбных, гостеприимных, мирных людей, предпочитавших мир и дружбу любой межнациональной розни. У автора есть достаточное количество друзей среди грузин как московских, так и проживающих на своей родине, достаточно опыта пребывания на грузинской земле, чтобы быть убежденным в том, что любая агрессивность и дух превосходства над соседями рождаются исключительно в элитах, причем независимо от их идеологической приверженности, будь то марксизм, меньшевизм, “западные демократические ценности”. Именно элиты и навязывают свое мнение простым людям, используя различные возможности, открываемые сменой политического устройства.

“ДОМА НАС ВОСПИТЫВАЛИ В ДУХЕ ПОРЯДОЧНОСТИ, А НЕ КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ…”

— Принадлежность к семье высокого государственного деятеля накладывала на вас какие-то ограничения, сковывала, мешала вам?
— И у отца, и у матери было одно железное правило: мы должны быть более скромными, чем другие дети. Именно потому, что у нас такая громкая фамилия, мы должны вести себя безукоризненно и быть, что называется, тише воды и ниже травы. Это было в какой-то мере плохо, у меня, например, из-за этого образовался некий комплекс. Нас воспитывали в духе порядочности, справедливости, в соответствии с требованиями высокой морали, а не классовой борьбы. Мама старалась сделать из нас прежде всего людей порядочных. Впрочем, как и отец. Он любил споры, любил, когда мы с чем-то были не согласны, это ему было интересно: видеть, как мы превращаемся в думающие существа. Он не хотел беспрекословного подчинения, и мы, все пять братьев, в общем-то и выросли людьми вполне самостоятельными, каждый — со своим характером, образом мыслей и так далее. Правда, жизнь одного из братьев оборвалась слишком рано: Владимир пошел добровольцем в авиацию в 17 лет и погиб под Сталинградом. Воевали и два других брата, старший, Степан, чуть не погиб, имел страшные ожоги, поскольку вылезал из горящего самолета. Зимой, при морозе в 40 градусов он потерял сознание, и его спасли деревенские мальчишки под Вязьмой в 1941 г.
Как мне мешал мой комплекс? Я вспоминаю, как в МГИМО, где я учился, на собрании осуждали одного человека, ветерана войны, который ушел от жены, женился на другой. Мне очень хотелось выступить, встать на сторону справедливости, но, я хорошо это помню, не мог это сделать именно потому, что я Микоян. А я думал тогда: дочь Молотова вышла замуж за нашего блестящего профессора, тоже фронтовика, который ушел ради этого от жены. И мне хотелось встать и сказать: почему же зятю Молотова можно разбивать семью, а имярек — нельзя? Хотя он фронтовик, потерял на войне ногу. Но тут же я подумал: выступать не следует, скажут, что он, Микоян, говоря о семье Молотова, возможно, сводит какие-то счеты. Или думает, что нам всем примешивать в обсуждаемый вопрос зятя Молотова нельзя, а ему, Микояну, можно. Этот комплекс жил во мне довольно долго.
— Вы рассказываете о своих студенческих годах, потом настал 53-й…
— Очень хорошо его помню, мне было уже 24 года. Должен вам сказать, что я был настолько глуп, что смерть Сталина меня огорчила. И я был удивлен, что мой отец не огорчился — я это видел своими глазами. Он, наоборот, взбодрился. Я тогда не знал, что в октябре 1952 года Сталин заявил, что Микоян и Молотов объективно стали агентами Запада, попали под его влияние. То есть если бы не смерть Сталина, не стало бы ни моего отца, ни меня, ни моих братьев. Но, подчеркиваю, тогда, в марте 53-го, я этого не знал, поэтому был огорчен, а отец ожил. Позже я познакомился со старым большевиком — Алексеем Владимировичем Снеговым, 17 лет просидевшим в сталинских лагерях и тюрьмах. Он прошел все круги ада: Лубянку, Лефортово, самую страшную Сухановскую тюрьму, лагеря на Воркуте. Он был весь исполосован, снимал рубашку и показывал мне спину. Он остался убежденным коммунистом, но страшно ненавидел Сталина. И всех, кто не отмежевался от Сталина: Суслова и компанию.
— Вы хотите сказать, что Анастас Иванович отмежевался?
— Безусловно. Внутренне он отмежевался от него раньше, при его жизни. Сталин увидел, что Микоян ему не целиком предан, это и послужило причиной преследований моего отца. А в 30-е годы отец Сталину верил. После войны чаша терпения отца переполнилась, и Сталин понял, что это уже не его раб. Доказательством сказанного явились события, связанные с моей первой женой, Аллой Кузнецовой.
— Дочерью расстрелянного секретаря Ленинградского обкома Кузнецова?
— Да, в связи с так называемым “ленинградским делом”. На Алле я женился в тот самый день, когда ее отца сняли со всех постов “за антипартийное поведение”. Конечно, об этом было известно заранее. Но мой отец вовсе не предостерег меня: подожди, будь осторожен. Наоборот, когда я сказал, что все равно намерен жениться на ней, он сказал: “Правильно. Она тебя любит, и ты ее любишь. Она и нам нравится. Женись”. Это было явное неподчинение Сталину, явный вызов, протест. Он в это время был в стадии освобождения от магии Сталина. А магия Сталина существовала и была сильна! Об этом — помните? — рассказывал даже Уинстон Черчилль.
— Во время первого заговора против Хрущева ваш отец был на его стороне, правильно?
— Да, потому что в 1957 г. Маленков, Каганович, Молотов и, как тогда говорили, примкнувший к ним Шепилов тащили общество назад, к сталинским порядкам. Вообще, с Хрущевым у отца отношения были хорошие, но не ангельские. Хрущев любил подхалимов, а мой отец ему не льстил, спорил с ним. Никто, кроме отца, в ЦК партии и в его Президиуме с Хрущевым не спорил. Вся “украинская мафия”, которую Хрущев позвал в Москву: Подгорный, Брежнев, Кириленко, Кириченко, смотрела ему в рот — в отличие от моего отца. Это Хрущеву не нравилось. Отец был опытный политик, образованный, мудрый человек, он оказывался, в конце концов, умнее Хрущева, потому что был свободен от импульсивности, которая очень мешала Никите Сергеевичу. Тот, естественно, это чувствовал, поскольку тоже был умным человеком. Поэтому у Хрущева просвечивала зависть к отцу, их отношения были неодномерными, довольно сложными. Но когда Хрущева в 1964 г. стали снимать его же клевреты — Брежнев, Подгорный и другие — отец предложил оставить Хрущева на должности Председателя Совета Министров, а Генсеком партии сделать Брежнева. Тем самым Хрущев в глазах всего мира останется как бы на виду. Кроме того, у него, наряду с крайностями и перегибами, имелись хорошие идеи, которые можно было использовать во благо народа, общества. Как раз обо всем этом отец рассказывал нам дома. Кстати, с ним, в принципе, даже согласились в ЦК. Кажется, сам Брежнев сказал: “Вы правы, можно было бы Хрущева оставить на должности Председателя Совета Министров, но, зная его характер, мы не можем на это пойти”. Они боялись его решительности, силы характера.
— Побоялись “Ста дней”?
— Хрущев был человек крутой, волевой, упрямый. Они боялись: а вдруг он попытался бы вернуться к власти и за свои “Сто дней” “открутить головы” тем, кто лишил его власти?! По-моему, боялись напрасно, Хрущев не стал бы бороться против большинства. Но Брежнев, в отличие от него, был человек нерешительный, слабый, боязливый… Отец работал с новыми лидерами около года, но сказал мне однажды: “Это не моя команда, я не буду с ними работать”. И в 1966 году, после выборов в Верховный Совет, собирался уйти на пенсию. Но Брежнев предложил ему сделать это на полгода раньше, когда отцу исполнилось ровно 70. Наверное, потому, что должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР, которую он тогда занимал, понадобилась Подгорному. А когда эта должность приглянулась самому Леониду Ильичу, Подгорному предложили написать письмо об уходе на пенсию. Подгорный заупрямился, тогда письмо написали за него, поставили его подпись и зачитали на сессии Верховного Совета. Подгорный ничего не знал об этом, сидя на даче… Это были мелкие, безыдейные люди, равнодушные к народу, безразличные к делу, и конец режима начинался уже тогда. Такие люди как Брежнев, Суслов, Подгорный, Кириленко, Черненко неизбежно должны были привести режим к краху. Горбачев только ускорил его.
— В конце концов Анастас Иванович прозрел от коммунизма? Или только от сталинизма?
— Это важный вопрос. Я бы сказал, что в социализме как идее отец не разочаровался, но его разочарование в советском строе, то есть в советской модели социализма, мы, сыновья, видели. В то же время отец считал, что капитализм в любом случае хуже социализма, даже советского. Мне и братьям друзья задавали вопросы: что происходит? У нас дома кипели дискуссии, может быть, не меньше, чем в кружке сторонников Сахарова. О некоторых вещах отец говорил: “Да, это плохо, но все-таки вы понимаете, какой скачок страна сделала с 1913 года!?” Я ему возражал: “Пап, с 1913 года все страны совершили скачок”. Он, в свою очередь, возражал мне: “Возьми Афганистан. Там до сих пор XVIII век. И посмотри на наш соседний с ним Таджикистан. В нем — расцвет культуры, науки, образования. Есть своя Академия наук, современные больницы, университеты, школы. Видишь разницу? Социалистические идеи, даже плохо воплощенные, дают свои плоды”.
— Извините, Сергей, что сейчас я напомню вам довольно хлесткую поговорку, ходившую в народе и касавшуюся вашего отца: “От Ильича до Ильича без инфаркта и паралича”. Анастас Иванович ее знал?
— Отец услышал однажды эти слова от родственников, посмеялся. Что я могу сказать? Отец адаптировался к обстановке, не лез со своим уставом в чужой монастырь. Лезть в монастырь Сталина со своим уставом означало быть немедленно уничтоженным. Какой в этом смысл? Во-первых, не сделаешь ничего хорошего. Во-вторых, потянешь за собой вереницу людей! Ведь Сталин, если расправлялся с наркомом, арестовывал, обвиняя в мифическом заговоре, сотни людей — с женами, детьми и так далее. Отец был наркомом пищевой промышленности, значит, все директора мясокомбинатов, молочных заводов, кондитерских фабрик, холодильников, витаминных заводов немедленно были бы арестованы как вредители, завербованные Микояном. И все же Микоян не простил себе фактического пособничества диктатору, сказав однажды, что все они “были мерзавцами”. Правда, при назначении наркомом внешней торговли он добился от Сталина, что, цитирую: “НКВД не будет вмешиваться в работу НКВТ” — то есть не будет арестов сотрудников. Наркомат стал островком безопасности в стихии репрессий.
А в 20-е годы отец хорошо относился к Сталину, искренне считая, что он продолжатель дела Ленина. В 30-е годы, особенно после убийства Кирова, отец стал понимать, что со Сталиным происходит метаморфоза. Потом началась война, отец весь ушел в дело снабжения и тыла, и фронта. Подчеркну: он отвечал за снабжение и тыла, и фронта. Сюда входило все: обмундирование, питание, горючее, обувь, табак, лыжи, транспортные средства и даже артиллерийские снаряды. Он с головой окунулся в эту важнейшую и труднейшую работу, и Сталин ему почти не мешал, только изредка вмешивался, чаще всего неудачно.
Отец был тогда в хорошем возрасте, ему не исполнилось 50, он работал изо всех сил, спал по 5 часов в сутки. А после войны отец надеялся, что Сталин пойдет на демократизацию — это собственные слова отца, цитируемые мною из надиктованных им воспоминаний. Он имел в виду, конечно, не нынешнюю демократизацию России, а демократизацию партии и прекращение “завинчивания гаек” в обществе. И вдруг, к своему удивлению, он увидел, что Сталин решил заново закручивать гайки. Тут Микоян и стал психологически отходить от Сталина, что не могло от последнего укрыться, так как проявлялось и в политических вопросах.
— В каком году умер ваш отец, Сергей?
— 21 октября 1978 года, ему почти исполнилось 83 года. Произошло это при Брежневе, мы были огорчены, что его решили похоронить не в Кремлевской стене, а на Новодевичьем кладбище. Мы считали тогда, что тем самым власти продемонстрировали неуважение к отцу. Теперь рады, что по-людски можем собраться на общей могиле отца и мамы, дедушки и двух бабушек, маминого брата Гая Лазаревича. Там же похоронен умерший брат Алексей — средний по возрасту, отец известного многим Стаса Намина. Совсем рядом — и могила Артема Ивановича. А за ней — моей первой жены Аллы. Каждый год, 25 ноября, в день рождения Анастаса Ивановича Микояна, мы собираемся там, кладем цветы к каждому памятнику. Знаете сколько нас, его потомков? Цифра постоянно растет и приближается к полусотне!
Журнал “Вестник”,
Владимир НУЗОВ
(Нью-Джерси)