Семен Ахумян и его удивительное время

Архив 201023/02/2010

Исполнилось 80 лет замечательному человеку профессору Семену АХУМЯНУ. Значительную часть своей жизни он проработал на ниве просвещения, оттого у него неисчислимое количество бывших студентов, коллег и просто поклонников. Семен Тигранович — носитель интеллигентских семейных традиций, прежде всего в культуре, в литературе — таких людей сегодня совсем немного.
“Прошли 80 лет… Какими они были? Хочу обратиться к Пушкину: “Мне грустно и легко, печаль моя светла”, — говорит юбиляр. — Светом была озарена вся моя жизнь. И особенно работа в области просвещения. Школа сегодня переживает коллапс, я мечтаю о том дне, когда она восстановит свою былую форму и содержание. Все это я воспринимаю так близко к сердцу, потому что по сути своей, по конституции я — “просвещенец”, оттого, наверное, мне так часто встречались светлые люди…”
Семену Ахумяну было и есть что вспомнить, и особенно о “светлых людях”. Так появились его “заметки” — веселые, грустные, забавные — разные. Огромный срез времени и нравов. Очень интересный, заметим, срез. Из таких-то фрагментов и складывается летопись истории. Предлагаем некоторые из них читателям.
Редакция “НВ” поздравляет Семена Тиграновича с юбилеем, желает ему здоровья, творческой энергии и, наконец, новых “штрихов” из далекого, а также близкого прошлого.

ДОКЛАД

В 1922 году в Армении широко отмечали 210-летие со дня рождения Саят-Новы.
На торжественном собрании с докладом о жизни и творчестве поэта выступил мой отец — Тигран Ахумян. Зал был переполнен. Отец говорил устно, видимо, желая блеснуть своим ораторским искусством, тем более на армянском языке, литературной формой которого, по его мнению, после переезда из Москвы в Ереван он уже достаточно хорошо овладел. Может быть, поэтому он очень волновался и никак не мог вовремя завершить свою затянувшуюся речь.
— Я, — впоследствии рассказывал отец, — лихорадочно пытался найти какую-то оригинальную концовку, нечто такое, что могло бы стать завершающим аккордом моего, не скрою, довольно удачного доклада. Однако, несмотря на все мои мучительные старания, к сожалению, ничего такого спасительного мне на ум не приходило.
Я уже чувствовал нараставшее нетерпение зала, отчего еще больше волновался. Так ничего интересного и достойного не придумав, наконец, обливаясь седьмым потом, завершил свою речь весьма стандартной, тривиальной фразой:
— Дорогие друзья, я уверен, что великий Саят-Нова навсегда останется в наших сердцах (Ш»НЭ кіЫіГ-ЬбніЭ ЩЗЯп ПЩЭі Щ»с лсп»сбхЩ:).
И тут в ответ на весь зал чей-то издевательски-возмущенный голос:
— кЗсп ГбХ»уЗс бс (Всю душу вконец вымотал).

КУРИНАЯ ПАМЯТЬ

Отец вспоминал, что в середине 30-х годов он поехал в какую-то деревню, в которой жил человек в возрасте 114 лет.
Встретившись с ним, отец решил расспросить старика о его жизни: что в ней было интересного, что запечатлела его память в течение столь многих прожитых им лет?
Вооружившись блокнотом, он собрался записывать рассказ старика, жизнь которого, по его убеждению, должна была быть насыщена богатыми событиями и впечатлениями. Ведь по сути дела за это время прошла целая историческая эпоха: началась и завершилась Отечественная война 1812 года, в этот период жили и творили Пушкин, Лермонтов, Толстой, свершилась Октябрьская революция и в Армении установилась советская власть, Абовян написал “Раны Армении”, создавали замечательные произведения Туманян, Исаакян, Терян, Чаренц, написал изумительные шедевры Мартирос Сарьян и создавал гениальную музыку Спендиарян и многое, многое другое.
Именно об этих фактах и явлениях прошедшей и настоящей действительности в восприятии человека, жившего в это время, и хотел услышать отец от своего собеседника. И вот о каком интереснейшем событии за все свои долгие 114 лет жизни рассказал старик.
— Было это давно, уже не помню когда, — вспоминал он. — Как-то рано утром я встал, вышел во двор и увидел, как из курятника самодовольно выбегает соседский петух, который, видимо, уже успел здорово пощипать моих кур. Я, естественно, очень рассердился и решил в следующий раз сурово наказать этого самовлюбленного петуха, — ведь это был не первый случай…
Несмотря на все тщетные попытки отца, более ничего “интересного” и толкового за все эти годы старик вспомнить не смог.
— С таким богатством жизненных воспоминаний я не хотел бы прожить и 30 лет. Зачем мне нужны 114 лет столь скучного и бездарного куриного существования! — заключил отец свой рассказ.
Действительно, кому они нужны!

“САМОЛЕТ ПАДАЕТ,
Я КУШАЮ”

Поступил я в университет в тяжелые послевоенные годы. Наряду с обязательными общественными и специальными дисциплинами мы обучались и военному делу. В неделю раз в течение всего учебного дня мы постигали азы военной науки. Студенты моего поколения помнят эти занятия и наших преподавателей — людей в основном порядочных, но ввиду объективных причин, к сожалению, весьма малограмотных и малообразованных. Как правило, все они были участниками Великой Отечественной войны, и каждый из них на ломаном русском языке (занятия проводились только по-русски — таково было требование Советской армии) с упоением рассказывал о фактах из своей фронтовой жизни, подчас выдумывая всякие небылицы, которым мог бы позавидовать даже сам барон Мюнхгаузен. Они так часто повторяли эти рассказы, что сами, подобно гоголевскому Хлестакову, начинали верить в их правдоподобность.
Был у нас майор Н. — большой мастер таких историй. Вот одна из этих баек.
— Надо было, — рассказывал он, — переслать в штаб фронта план какой-то чрезвычайно важной операции. План был напечатан на 14 листах ватманской бумаги большого формата и запечатан в отдельном пакете семью сургучными печатями. Об этом плане, — с гордостью заявил майор, — знали маршал Ворошилов, Мехлис (тогда — представитель ставки Верховного главнокомандующего) и я. Сел я в самолет и лечу в штаб фронта, чтобы передать этот пакет лично маршалу Жукову.
По мере рассказа мы начали понимать, что наш майор, видимо, был знаком с очень популярным в свое время произведением, если не ошибаюсь, под названием “Пакет”, где рассказывается об одном бойце, который во время гражданской войны, чтобы белогвардейцам не достался секретный документ, просто съел его.
Однако где-то в середине полета немцы обстреляли самолет, он начал гореть и стремительно падать вниз.
— Я отлично понимал, — рассказывает он далее, — что если пакет попадет в руки фашистов, будет сорвана очень важная операция. И тогда я принял единственно правильное решение — съесть пакет.
Итак (я дословно привожу сказанное майором): “самолет падает, я кушаю, самолет падает, я кушаю”.
Мы еле сдерживали смех, представляя, вернее, не представляя, как ему удалось в эти критические минуты съесть 14 листов жесткой ватманской бумаги.
Потом оказалось, что самолет чудом приземлился, а бедного нашего майора несколько дней таскали по всяким военным и медицинским комиссиям, чтобы удостовериться в правдивости его рассказа.

“НЕ РАЗРЕШАЮ…”

Училась с нами на одном курсе студентка, русская по национальности, весьма слабо владеющая армянским языком. Рано вышла замуж и уже на третьем курсе вынуждена была оформить так называемый физиологический отпуск.
С этой просьбой она обратилась к одному из руководителей деканата, к сожалению, человеку практически не владеющему русским языком, который никак не мог уразуметь, чего от него хочет эта студентка.
Бледнея и краснея, она долго объясняла ему, что ей нужен отпуск. Лицо наконец сообразило, что просьба эта связана с каким-то пока для него непонятным отпуском, и на ломаном полурусском-полуармянском языке дало понять, что в середине учебного года отпуск не положен. Он, конечно же, явно не понимал, с чем связана эта просьба.
Тогда, вконец смутившись и отчаявшись, бедная студентка вынуждена была сказать:
— Дело в том, что я должна разрешиться.
— Не разрешаю! — безапелляционно ответил он.
И все же, несмотря на этот категорический запрет, она благополучно разрешилась.

ЗАЯВЛЕНИЕ В СТИХАХ

К Геворку Айряну (тогда министру высшего образования) пришел как-то с просьбой Ованнес Шираз. Были они большими друзьями. Кстати, и сам Геворк Арменакович не был лишен поэтического дара и часто экспромтом, сидя на каком-либо совещании или собрании, сочинял неплохие стихи, особенно удавались ему язвительные эпиграммы.
А просил Шираз Айряна о назначении стипендии своему сыну — студенту политехнического института.
— Не вижу тут особой проблемы, — сказал Геворк Арменакович. — Нужно только написать заявление на имя ректора, и вопрос, несомненно, будет решен положительйо.
Шираз взял листок бумаги, на какое-то время куда-то исчез, но вскоре вернулся крайне расстроенный и с весьма растерянным видом признался:
— Геворк, не могу я писать заявление, пробовал — не получается, не моего ума это дело. Разреши, просьбу свою изложу в стихотворой форме.
— О чем речь, Ованнес, напиши, как тебе удобно, в какой форме хочешь.
Тут же, буквально за несколько минут, Шираз набросал свое заявление в стихах.
Геворк Арменакович внимательно прочитал его и потом вернул Ширазу со следующей резолюцией на имя ректора, оформленной также в стихотворной форме.
Привожу эти строчки на армянском языке, ибо в переводе они теряют свой эмоциональный колорит: “В» лЗсбхЩ »л ЮЗсіЅЗЭ, бс№бхЭ Сілусбх ЩбхсіЅЗЭ” (Если любишь Шираза, осуществи мечту сына).
Ректор института не обладал поэтическим даром, его резолюция была сухой, но весомой — сыну Шираза назначили стипендию.

“ДВОЙКА” НАПАСОВА

Позвонил ко мне народный артист Гурген Джанибекян с просьбой помочь его племяннице при сдаче экзамена по русскому языку и литературе. Это были 60-е годы. Не было тогда такого ажиотажа вокруг приемных экзаменов, который, к сожалению, характерен для нынешних времен. Все в основном делалось открыто и без каких-либо корыстных целей.
Гурген Джанибекян был большим другом моего отца, и я, естественно, не мог отказать ему в его просьбе.
В экзаменационной комиссии мы работали на пару с Эдгаром Суреновичем Даниеляном — учителем от Бога, к сожалению, безжалостно рано ушедшим из жизни. Утром, перед экзаменом встретившись с Эдгаром, я назвал ему номер зачетного листа племянницы Г.Джанибекяна (тогда мы различали абитуриентов по номерам их так называемых зачетных листков) и спокойно отправился по своим председательским делам, будучи совершенно уверен, что он, конечно же, не подведет. Эдгар даже не спросил, кто скрывается под этим номером. Просьба есть просьба.
Прошло несколько часов, и наконец в комнату с тетрадями в руке вваливается, обливаясь потом, с уставшим и измочаленным видом Эдгар Суренович.
— Что с тобой, Гарик, что-нибудь случилось? — с беспокойством спрашиваю его.
— Ну и дал ты мне задачу! Этот Напасов довел меня чуть ли не до истерики. Что за непроходимый болван. Пришлось все сочинение ему практически продиктовать, вплоть до последней запятой.
— Постой, о чем ты говоришь, Гарик, какой Напасов, при чем тут Напасов, я же тебя просил за девушку, племянницу Г.Джанибекяна, за номером 27.
— Под номером 27 стоит фамилия Напасова, и никакой девушкой тут не пахнет, и нечего тебе таращить на меня глаза, — с некоторой обидой в голосе ответил он.
Неужели я ошибся номером? Срочно звоню Г.Джанибекяну. Оказывается, номер перепутал он и вместо 24 ошибочно назвал 27. Мы бросились искать сочинение под номером 24. Там уже красовалась самая настоящая непоправимая “двойка”.
Ну и ладно, подумали мы. Через несколько дней Напасов должен сдавать устный экзамен. Вот тогда и посмотрим, что это за фрукт.
Наконец время это наступило. Заходит в аудиторию Напасов с сияющей улыбкой на лице. Берет билет и спокойно садится “обдумывать” вопросы. Тайком наблюдаю за ним. Никакого напряжения мысли или хотя бы признаков волнения. Есть только выражение какой-то самодовольной уверенности.
Время отвечать. Напасов подходит к столу, садится, закинув ногу на ногу, и, нахально улыбаясь, смотрит на Эдгара Суреновича.
— Ваш вопрос — биография и начало творческого пути Вл.Маяковского, рассказывайте, — еле сдерживая себя, говорю ему. Он не обращает на меня никакого внимания и, повернувшись лицом к Эдгару Суреновичу, изрекает:
— Аши, какое имеет значение, когда родился Маяковский, когда он умер…
Таков был его ответ. Цинизм этой фразы и интонации, с какой она была сказана, окончательно переполнили наше терпение, и мы, уже в течение нескольких дней жаждущие его наказания, с величайшим удовольствием выдворили его из аудитории, конечно же, влепив ему достойную “двойку”.
В течение всего дня этот несчастный Напасов бегал за нами, окончательно потеряв всю свою нахальную спесь, и слезно просил хотя бы объяснить — что же на самом деле произошло?
А как объяснить — ведь по большому счету, если серьезно вдуматься, сам он ни в чем не был виноват.
Кстати, для филологов моего поколения имя Напасова стало нарицательным. Когда надо было оказывать помощь кому-то из близких (и не обязательно во время приемных экзаменов), называли его Напасовым. Всем было все понятно.
А Гурген Джанибекян еще долгое время оставался в обиде, пока в следующем году его племянница уже под номером 12 и, конечно же, с благословения Эдгара Суреновича не поступила в университет.

ЭСТОНСКИЙ ПОЛИГЛОТ

Во второй половине 60-х годов по инициативе Ереванского университета были заключены договоры по обмену студентами со многими вузами союзных республик.
Для подписания соглашения с Эстонией я, проректор ЕГУ, был командирован в Тарту. Ректором Тартуского университета был исключительно обаятельный человек, Герой Соцтруда, академик Федор Клемент. Нас с супругой он принял с большим радушием, сам лично ознакомил со структурными подразделениями университета, рассказал о его истории. С особым чувством мы посетили аудиторию имени Х.Абовяна, где по принятой традиции слушали лекции только достойные и отличившиеся студенческие группы вуза. В конце этой экскурсии ректор посоветовал нам познакомиться с уникальной личностью — заведующим кабинетом ориенталистики доцентом Нурмекундом.
Человек средних лет, очень скромный и чрезвычайно застенчивый, Нурмекунд рассказал нам о своем кабинете, одновременно выразив большое желание приехать в Армению для изучения армянского языка, при том что он уже владел 64 (!) языками.
На наш естественный вопрос, как ему удалось изучить и, главное, овладеть таким огромным множеством языков, он ознакомил нас со своей отработанной методикой.
— Прежде всего, — сказал он, — я детально, глубоко и всесторонне, тысячу раз читаю грамматику изучаемого языка, затем стараюсь хотя бы в течение некоторого времени окунуться в языковую среду данной страны. Через 3-4 недели (в зависимости от трудности языка) я практически уже владею этим языком. И чем больше языков я знаю, — продолжал он, — тем легче овладеваю новым…
Через некоторое время Нурмекунд приехал в Ереван. Его консультировал известный методист армянского языка. В течение месяца я его больше не видел. Где он был, чем занимался, как проводил время, мне было неизвестно.
Наконец он появился в моем кабинете. Признаться, он меня еще раз несказанно удивил. Говорил Нурмекунд на чистейшем армянском литературном языке, естественно, с небольшим эстонским, несколько напевным акцентом. Причем больше всего меня поразило, что в своей речи он нередко употреблял слова и выражения из древнеармянского языка.
Он вскоре уехал, а через некоторое время я получил от него благодарственное письмо на безупречном армянском языке. Наша переписка длилась еще несколько лет. Потом его не стало. Однако до сих пор я не перестаю удивляться и изумляться столь необыкновенному, уникальному таланту доцента Нурмекунда.

ТИК ЛЕВОГО ГЛАЗА

Был у меня друг — один из известных общественных деятелей нашей страны, заслуженный ученый и просто очень хороший человек.
Где-то, если не ошибаюсь, к сорока годам появился у него нервный тик, и он часто совсем непроизвольно моргал левым глазом. С течением времени мы все как-то привыкли и не обращали внимания на этот незначительный дефект, да и он часто не замечал за собой этого.
Однажды со своим сотрудником он выехал в зарубежную командировку. Завершив дела, они возвращались в Союз, где в аэропорту должны были пройти таможенный контроль. Идущего сзади его сотрудника таможенники почему-то задержали, повели в отдельную комнату, где с ног до головы обыскали. Естественно, ничего криминального не нашли.
На возмущенный протест таможенники объяснили моему другу причину такого пристрастного личного досмотра.
Дело в том, что, когда они проходили контроль, таможенники обратили внимание, как мой друг часто и как-то уж очень нервно моргает левым глазом, и подумали, что это своеобразный сигнал таможенникам для проявления особой бдительности. Что и было сделано!
Был с ним и другой трагикомический случай. Как-то друг мой приехал в Москву. За неимением одноместного номера его поселили в двухместный, где уже проживал молодой человек. Вечером мой приятель решил угостить соседа ужином. Сидя за столом в номере, они наслаждались армянским коньяком и мило беседовали. Через некоторое время друг мой, сославшись на позднее время, предложил соседу лечь спать.
И в это время тот, видимо, впервые обратил внимание, что ему усиленно моргают левым глазом.
Молодой человек растерялся. Наверняка подумав, что перед ним извращенец, он, забрав свои вещи, под каким-то уважительным предлогом пулей вылетел из этого номера.
Вначале друг мой ничего не мог понять. Потом понял… Было и смешно, и грустно.

АБСОЛЮТНЫЙ СЛУХ

В 1983 году отмечали 60-летний юбилей нашего прославленного спортсмена Гранта Шагиняна. Я председательствовал на этом юбилейном вечере.
Зал в Доме шахмат был переполнен. Пришли приветствовать юбиляра и его ближайшие друзья, среди них — Арно Бабаджанян и Эдуард Мирзоян, сыгравшие в честь него в четыре руки “Вагаршапатский танец”. Когда они под бурные аплодисменты всего зала проходили мимо президиума, я громогласно, во всеуслышание поблагодарив их, в порядке шутки заметил, что в одном месте они малость сфальшивили. Зал эту шутку воспринял с пониманием, разразившись веселым смехом.
При выходе Арно все же не сдержался и, несколько удивленный, с присущим ему специфическим акцентом сказал:
— Ара, как ты смог в этом бешеном музыкальном темпе уловить нашу незначительную ошибку? Ты что — Рахманинов, ара?
Признаться я был поражен — неужели снова неожиданно для себя попал в самую что ни на есть точку! И, набравшись большего нахальства, ответил с гордостью:
— Нечему тут удивляться: еще Романос Меликян (друг моего отца) обнаружил у меня абсолютный слух.
Эдуард Мирзоян, прекрасно понимая, что я просто блефую (он с детства знал меня), знал, что я никогда не занимался музыкой и даже в простых нотах не разбираюсь, не подвел и активно поддержал мою версию.
Я же решил не “разочаровывать” Арно. Так и ушел он, не узнав настоящей правды.