Семь посланий от Волшебника

Архив 201129/01/2011

Не верится, но великому Тонино ГУЭРРЕ — итальянскому поэту, писателю, сценаристу, художнику — уже исполнилось 90. Он награжден орденом Чести за вклад в укрепление
армяно-итальянских культурных связей и за вклад в мировой кинематограф.
С мировым киноискусством все ясно: по сценариям Тонино Гуэрры сняты десятки шедевров крупнейшими режиссерами второй половины ХХ века. Они стали достоянием общемировой культуры, стало быть, и нашим.

Что касается укрепления армяно-итальянских культурных связей, то оно действительно происходило, укрепление вполне реальное, но при этом не показное, не регламентированное. Истоки процесса восходят к началу 70-х гг., когда Гуэрра вместе со своей будущей женой москвичкой Лорой Языковой приехал в Тбилиси. “Это так естественно — быть в Тбилиси и быть в доме Параджанова”, — заметил он позже. Между Параджановым и Гуэррой пробежала искра неподдельного взаимного интереса и симпатии. Параджанов назвал нового друга “аккумулятором идей для всех итальянцев”. Он водил их по самым интересным местам города и свозил даже в Ахпат и Санаин, где некогда снимал “Цвет граната”. “Серджио божественно пел там вместе с Гаянэ Хачатрян”, — вспоминает Тонино. Разумеется, он видел и этот знаковый параджановский фильм. Так началось для него познание Армении.
Через несколько месяцев случилась катастрофа — Параджанова облыжно обвинили, засудили и упекли в тюрьму. Гуэрра был одним из тех кинодеятелей мира, кто не задумываясь включился в борьбу за свободу Параджанова. Спустя время он пишет роман “Теплый дождь”, герой которого — режиссер Агаджанян — был вдохновлен образом маэстро Параджанова.
В феврале 82-го Параджанова посадили еще раз, уже в Тбилиси. Гуэрра вновь сорвался в Грузию к Шеварднадзе. Со “спецзаданием” от президента Миттерана. Через девять месяцев Параджанова выпустили на волю.
…Великий итальянец влюбился в Армению. Армения полюбила его. Иного и быть не могло. “…Армения для всех должна стать путешествием в высь, по вертикали. Потому что встреча с монастырями — духовная, она наверху… То есть вертикально — это путешествие во времени. Ты движешься по улицам Армении, думая все время, что у тебя за спиной тысячелетия до Рождества Христова… — говорит маэстро Гуэрра. — Когда я впервые увидел Армению, самое большое впечатление произвел на меня памятник Алфавиту… Очень скоро до меня дошел великий призыв, содержащийся в этом знаке: Алфавит — истинный, мощный, клеящий раствор, который скрепляет нацию. Если Алфавит утратит значение… тот народ, которому он принадлежал, та нация перестанет существовать”.
Предлагаем читателям “Семь посланий” Гуэрры, думается, они весьма приложимы и к армянскому пространству. Духовному и материальному.

Мэру моего родного городка и всем другим мэрам, написанных мною, Тонино Гуэррой, гражданином Сантарканджело.

1. Господин мэр!
Эта площадь, вернее, эти стены остались прежними. А вот жизнь со временем изменилась. Мне придется начать издалека, чтобы добраться до сути моих посланий. Раньше здесь были поля и сады, а потом это место отгородили для поселян, оставивших свои средневековые домишки на холме. И тогда все бабочки и жуки, осы и птицы покинули этот островок, ставший перекрестком для встреч и рукопожатий, для машин и велосипедов. Помнится, в детстве я еще видел, как ветер вздымал на Центральной площади пыль, а зимой снег что-то шептал небу и приглушал шумы. Тогда люди стояли на площади, прислонясь к стенам домов либо под портиками, и любовались этим праздником, объединявшим тела и сердца. Теперь порадоваться этому чуду можно лишь из узких прямоугольников окон и через стекла машин. Кто способен собрать нас на Центральной площади? Какой набат может созвать нас, чтобы мы, как прежде, все вместе насладились этим дивным зрелищем? Снег — не для одинокого человека, засевшего в своей клетке страха.

2. Господин мэр!
Однажды на этой площади пасся лев, сбежавший из цирка “Орфей”. Он до смерти напугал охотничьих собак своим запахом дикого зверя. Тогда все ружья городка высунулись из окон и открыли огонь по льву, величественно возлежавшему под памятником павшим, словно он и сам был частью скульптурной группы или же подражал позам каменных львов, которых мельком видел перед порталами старинных соборов. Льва поджарили и съели, и жители моего Сантарканджело, сытые и довольные, беседовали об Африке, сидя на стульях у дверей кафе. Так что же мне, дожидаться, пока появится носорог, чтобы снова увидеть счастливое единение городка?
3. Дорогой мэр!
Я помню эту площадь в августе 44-го. Тогда по ней шли и шли волы, которых немцы гнали в Равенну, чтобы потом разделанными отправить в города оголодавшей Германии. Когда залитая солнцем площадь опустела, на ней остался лишь сухой навоз, и в этом общем горестном смятении живодер по приказу коммунальных властей упорно пытался поймать бродячую собаку. Какое нелепое подобие порядка в этом истерзанном мире! Я прятался за колонной, и мое сердце полнилось любовью к собаке, которая рылась в густом навозе, ища еду. Вот-вот веревка с петлей взовьется в раскаленном воздухе, но я криком вспугнул пса, и он понесся к реке. Но тут винтовка фашиста уперлась мне в спину, и я поплелся по площади, заарканенный безграмотным наемным убийцей. Тогда безлюдье на Центральной площади было понятным.

4. Господин мэр!
После войны пыльный товарный состав высадил меня на станции, и я, с таким опозданием вернувшийся из неволи, отправился пешком домой. У дороги оркестр играл победные марши, а возле памятника павшим люди мочились в надраенные до блеска сапоги, снятые с недавних мучителей. Из дома я сразу же пошел на Центральную площадь и здесь впервые увидел неоновые трубки и еще у дверей двух кафе металлические стулья, вместо прежних — складных, из дерева. Но люди опять сидели на этих стульях, собравшись вместе, чтобы начать новую жизнь. Несколько лет спустя многое изменилось: ворон распластал в небе черные крылья, и в уши к нам со свистом ворвался страх.

5. Господин мэр!
Я по-прежнему меряю все расстояния от Центральной площади. Даже когда уезжаю в Москву или в жаркую Грузию, я отсчитываю расстояние от Центральной площади. Ведь я знаю, что те километры, которые я в детстве проделал пешком или на велосипеде от площади до моря, от площади до первых холмов, и есть самые главные. Что может быть длиннее путешествий воображаемых либо неподвижных — в кресле самолета?! Но важнее всего первые километры, отмеренные ногами, я и сейчас долго думаю, прежде чем пуститься в путь от площади до моря. Легче принять решение отправиться на экватор или на Северный полюс — ведь эти расстояния принадлежат магии. А вот десять километров — бесконечны. Центральная площадь — сердце всего пространства, которое я получил в дар, как и ты, мэр, и многие другие. Потому я и прошу тебя выйти на балкон и внимательно поглядеть на этот прямоугольник, столь важный для твоей и нашей судьбы. Этот отправной пункт и пункт назначения, с которым мы постоянно сверяем свою жизнь, не должен быть заброшен, ему необходима твоя искренняя, горячая забота. И сейчас более, чем прежде, ибо сплошная людская пустыня простирается там, где люди привыкли, встречаясь, обнимать друг друга. Страх, который скорпион принес на своем ядовитом хвосте, ухмыляется из-за угла каждого дома. Надо нам выйти из-за угла и снова собраться на площади. Страх — друг телевизоров и семейного эгоизма. Мы пережевываем мясо и экранные образы, а тем временем голос из бездушного механизма пытается заполнить молчание между мужчиной и женщиной, между родителями и детьми. Нет, надо вернуться туда, где раздаются наши голоса, а образы порождены нашей фантазией.

6. Господин мэр!
Вчера мне снились один за другим коротенькие сны. Каждый раз возникала Центральная площадь, но застроенная по-разному. В первом сне дома, как в былые времена, окружали огород. И я подумал: а не убрать ли булыжную мостовую и не засадить ли вновь этот прямоугольник чесноком, капустой, подсолнухами? Я видел, как мои односельчане шли по тропкам между грядок и наклонялись, чтобы проверить, созрели ли уже овощи. Люди улыбались друг другу, обменивались листочками зелени. Потом площадь приснилась мне такой, какая она сейчас. Но там было еще одно деревце — вишня на самом краю. На ней за короткое мгновение появлялись листья, цветы, потом ягоды, и наконец дерево вновь обнажалось, становилось темным узором ветвей на снегу. И тогда я сказал себе: это возможно. Как и другие маленькие чудеса. Хмурые, серьезные дубы могли бы на рождество украситься сверкающими каплями — крохотными светлячками, и тогда мы были бы вправе сказать, что на Центральную площадь упали звезды. Да, звезды, а не пластиковые шары наподобие каких-то ядовито-синих плодов. И еще мне снилось многое другое. К примеру, музыка. Ну хотя бы воскресным утром, часов в одиннадцать. А может, и каждый день, когда чьи-то одинокие шаги приводят сюда вечер и туман окутывает пеленой высокие фонари. Пусть тогда из громкоговорителей, спрятавшихся в ветвях, зазвучит вальс Фаини или Штрауса. Чтобы править, надо снова стать ребенком.

7. Дорогой мэр!
Настало время прислушаться к голосам, которые кажутся бесполезными. Нужно, очень нужно, чтобы в твоей голове человека делового, в голове, полной забот о канализационных трубах, школах, приютах, асфальтовом покрытии для улиц, лекарствах, больничных койках и прочих материальных нуждах, зазвучал гул насекомых. Молись за то, чтобы на площадь прилетели аисты или яркокрылые бабочки, ведь ты должен обратить нас всех к большой мечте, должен крикнуть: мы воздвигнем пирамиды. И не важно, что мы их никогда не воздвигнем. Главное — пробудить желание, разбередить души: расстелить их, словно огромную простыню, и дергать. И вот уже прилетело облако бабочек, вот уже все мы оставили свои удобные кресла и узенькие бинокли окон. Мы возвращаемся на площадь, чтобы вместе насладиться этим зрелищем. Великое наслаждение в том и состоит, что мы впитываем в себя чужую буйную радость. Только так может ожить прекрасная сказка нашего и твоего Городка.
Карэн МИКАЭЛЯН