Сарик

Архив 201723/03/2017

Предлагаем эссе – воспоминания нашего постоянного автора, доктора филологии Авика Исаакяна, который воскрешает образ замечательного армянского мтаворакана-интеллигента Саркиса Сарьяна. «НВ» благодарит автора за эксклюзив.

 

Исполнилось 100-лет со дня рождения Саркиса (Сарика) Сарьяна – старшего сына Варпета. Он родился в Новой Нахичевани, в 1921 семья Сарьянов переехала в Армению по приглашению наркома Александра Мясникяна. Саркис поступил на филфак Университета и очень скоро проявил большой интерес к армянской и европейской литературе. В 1945-1947 гг. был аспирантом в Институте Мировой литературы им. Горького АН СССР. Его научным руководителем был крупнейший ученый Алексей Дживелегов. В качестве диссертации было выбрано творчество итальянского писателя Возрождения Банделло. После блестящей защиты Саркис Сарьян возвратился в Ереван и работал в Институте литературы АН. Его жизнь трагически оборвалась в 1962 в результате автомобильной аварии. Творческое наследие С.Сарьяна составляют несколько опубликованных монографий, посвященных армянской литературе советских лет, статьи. Интереснейшая работа о Бонделло остается неизданной. Смерть старшего сына особенно тяжело перенес отец – они были духовно очень близки.

 

“Варпет, Вам незнакомы эти строчки?”

Когда из соседней комнаты доносился его звучный, раскатистый хохот, то не узнать голос Сарика было просто невозможно. Его смех – громкий, о-очень громкий, и в то же время наполненный оптимизмом – явление абсолютно уникальное, это была своеобразная “визитная карточка” ее обладателя. Не отрывистый, не эпизодический смешок – он гоготал во все горло, от души, до слез, до упаду или, как говорят армяне, смеялся досыта. Я со всех ног несся в комнату, откуда раздавались эти звуки, чтобы застать заливающегося смехом Сарика…

Саркис Сарьян в те годы был ученым секретарем Института литературы имени М.Абегяна Академии наук. В совершенстве владел тремя языками: армянским, русским, итальянским. Мое самое раннее воспоминание о нем относится к 1947 году, а значит, ему было тридцать лет. Сарик часто заглядывал к нам один, захватив с собой интересную книгу или статью, которая, возможно, пока не оказалась в поле зрения Варпета, и он считал своим долгом ознакомить его с новинкой.

Варпет очень любил и ценил Сарика и считал его одним из самых эрудированных молодых людей своего времени, обладающим энциклопедическими знаниями. И потом, ему очень импонировал оптимизм Сарика, его деликатное, доброжелательное отношение к окружающим и конечно, восхищал его громоподобный, “вселенский” смех. «Так мощно, от всей души способен смеяться только хороший человек», – говорил писатель. И всегда с особой радостью принимал у себя дорогого гостя, сына своего близкого друга. Они в основном говорили о литературе, а под конец беседы, так сказать на “десерт”, неизменно возникала тема Армении.

Сарик любил читать наизусть отрывки из поэмы Исаакяна “Абу-Ала-Маари” в переводе Валерия Брюсова, обращая особое внимание на те ее фрагменты, где Брюсов несколько отошел от первоисточника. Конечно, не прихоти ради – сам текст требовал этого, ведь в армянском языке многие выражения, обороты просто непереводимы. Сарик прекрасно знал русскую поэзию, декламировал отрывки из сочинений Пушкина, Лермонтова, Пастернака. Со временем, с 1947-го по 1957-й гг. (год смерти Исаакяна), я более осознанно стал воспринимать содержание бесед Сарика с Варпетом, а позже, до самого 1962-го, когда не стало и Сарика, я несколько раз встречался с ним, но уже не у нас, а в доме Мартироса Сарьяна, и, кроме того, еще два раза мы виделись в 1960 и 1961-ом годах в севанском Доме творчества писателей.

Сарик обладал оригинальной, запоминающейся внешностью: прежде всего он был довольно высок, спортивного телосложения, обладал сильными мускулистыми руками, всегда носил большие очки и узбекскую тюбетейку. Дело в том, что в пятилетнем возрасте Сарик где-то заразился лишаем и по совету врачей его повезли в Ленинград, где лечение проводилось самым современным методом – облучением.

К сожалению, не имея достаточного опыта, ленинградские врачи допустили передозировку, в результате кожа головы была обожжена, волосы выпали, и процесс оказался необратимым. К счастью, мальчик продолжал нормально развиваться. Именно таким – в неизменной тюбетейке и больших очках – предстает Сарик на отцовских портретах, и в карандашных набросках, и на фотографиях. Несмотря на пережитую в раннем возрасте трагедию, Сарик сохранил душевную стойкость, и самое убедительное подтверждение тому – его оптимистичный смех, добродушие и открытость.

И у нас, и в доме Сарьянов при каждой встрече Сарик хватал меня на руки, поднимал выше головы и подбрасывал вверх, да так высоко, что я рисковал удариться головой о потолок, потом очень ловко ловил меня и снова подбрасывал. Его крупные, сильные руки внушали абсолютное доверие, поэтому я был спокоен, не боялся упасть. И каждый раз, подбрасывая меня вверх, он заливался своим могучим смехом.

В тот период, в 1947-1957 годы, в политической жизни страны происходили грандиозные перемены, однако Сарик в разговоре с Варпетом предпочитал не касаться политики. Но его незаживающей раной был Карабах, передачу армянской земли Азербайджану он считал непростительной ошибкой. Правда, виновников этого преступления (этой ошибки) вслух не называл, но зато ругал турок и азербайджанцев на чем свет стоит. Что как раз и Варпету приходилось по сердцу, и они часто делились друг с другом.

Однажды Сарик с воодушевлением произнес:

Как в Нагорном Карабахе

В диком городе Шуше…

Исаакян был поражен:

– Кто автор этого замечательного стихотворения?

– Как же, Варпет, Вам незнакомы эти строчки?

И продекламировал другие стихи того же автора об армянском языке. «Это Осип Мандельштам, тот самый, который назвал Сталина «горцем в сапогах, с тараканьими усами».

— Как не знать, я хорошо знаю имя этого поэта! Он в самом деле очень талантлив. Мандельштам еврей, о нем в Париже очень высоко отзывались Илья Эренбург и Борис Пастернак. Слышал, что он стал жертвой сталинских репрессий. Но откуда мне было знать там, в Париже, что он автор поэтического цикла об Армении?! Ведь когда я вернулся сюда, даже имя его нельзя было произносить, тебе же это известно. Но ты молодец, Сарик, что открыл мне армянского Мандельштама! Если не трудно, перепиши для меня все стихи этого цикла, они мне очень-очень нужны.

Через несколько дней Сарик исполнил просьбу Варпета – принес переписанные от руки стихи Мандельштама на армянскую тему, каждое на длинном листке бумаги.

– Сарик джан, только благодаря тебе я не упустил этот важный факт, если вдруг найдешь еще стихи русских поэтов, написанных о нас, армянах, смотри, обязательно дай мне знать.

– Варпет джан, вот Блок писал о Вас, но вот в научном обиходе сейчас только малая часть его высказыванй о Вас, ведь он написал намного больше. Если в Ленинграде удастся ознакомиться с рукописями Блока, – они хранятся в доме Пушкина, я перепишу все, что с Вами связано.

В те годы в Ереване действовало неофициальное, но широко известное товарищество писателей под названием “Колхоз”, куда входили Грачья Кочар, Сирас, Амо Сагиян, Сильва Капутикян, Грачья Ованнисян, Ваагн Давтян, Серо Ханзадян, Сурен Агабабян. Они часто собирались в доме Исаакяна.

Сарик любил наведываться к Варпету один, а иногда бывал у нас с кем-нибудь из сотрудников Института литературы. Я всех их прекрасно помню: Гурген Овнан, Сурен Агабабян, Левон Ахвердян, Иван Казарян, Тигран Карапетян, Арам Инджикян, Азатуи Гаспарян, Хажак Гюльназарян, Арам Григорян, Алмаст Закарян, – все они были дружны с Сариком. И поскольку они часто заходили и к Мартиросу Сарьяну, по настойчивой, мягко говоря, “просьбе” сына художник сделал серию портретов его друзей. Причем не набросков, не зарисовок, а как положено – на холсте, маслом. Некоторые из картин Сарьян подарил своим моделям, другие остались в его мастерской.

С особой гордостью Сарик рассказывал Варпету о своих встречах в мастерской отца с Чаренцем и Бакунцем, Маари и Тотовенцем, Погосом Макинцяном и Ашотом Иоаннисяном. Портреты всех этих выдающихся людей (за исключением Чаренца) кисти Мартироса Сарьяна были сожжены… сталинскими эмиссарами от литературы прямо во дворе картинной галереи…

Можно с уверенностью утверждать, что Сарик, в отличие от своего дяди Мушега Агаяна, не верил в идею коммунизма. Политические взгляды Мартироса Сарьяна известны многим из тех, кто был вхож в его дом. И сын прекрасно знал, что его отец, большой патриот, к марксистской философии и ее последователям в лице Ленина и Сталина иначе, как с отвращением и ненавистью, относиться не может. Ни Исаакян, ни Сарьян не могли простить большевикам разодранную на клочки Армению, дележ исторических армянских земель между Грузией и Азербайджаном и всю протурецки ориентированную политику Ленина и его последователей.

Мудрый и проницательный Сарик прекрасно все понимал и не только вел себя осторожно, стараясь быть начеку, но наставлял и отца: «В этой стране и стены имеют уши, молчи!» Его частые встречи с литературоведами лево-марксистского толка были далеко не случайны.

Среди друзей Сарика ахпаров не было, и даже ахпары-коммунисты, такие, как Тигран Завен, Левон Месроп, Забел Есаян, не были вхожи в этот круг. Сарика нельзя было застать ни в кафе старого “Интуриста”, ни за «столиком знаменитостей» в богемном кругу посетителей ресторана «Армения».

Просто в 1937-ом, когда ему было двадцать лет, Сарик успел увидеть много смертей и страданий… Еще вчера во главе их стола торжественно восседавшие Погос Макинцян, Арамаис Ерзинкян и Егия Чубар были расстреляны без суда и следствия. Другие отбывали срок в сибирских лагерях, в их числе Ашот Иоаннисян, Гурген Маари, Ваграм Алазан, архитекторы Геворк Кочар, Микаэл Мазманян, арменовед Ашхарбек Калантар…

У брата моей Софьи, Иосифа Кочарянца, погибшего в сибирской ссылке, было две дочери, они родились в Москве, обе были членами КП(б) с большим стажем. В 1964 году я встретился с ними дома у дяди Павла. Когда в разговоре я случайно обронил слово “дашнак”, дочери Иосифа смертельно побледнели, схватили свои сумки и, не прощаясь, выскочили из Павлушиной квартиры.

– Не обижайся на них, – сказал мне дядя Павлуша, – просто они видели слишком много смертей…

Оставим, однако, эти горькие воспоминания и перенесемся на залитый солнечными лучами остров Севан.

 

 

Да я и Эмина, и Назыма этого,

и пленум ваш, пошли все они…

В августе 1961-го года мы с мамой отдыхали в Доме писателей на Севане. В том году там собралась довольно интересная компания: Наири Зарьян, Амаяк Сирас, Аршалуйс Бабаян, поэтесса Шогик Сафян с дочерью Агнессой, врач-академик Левон Арутюнян с дочерью Ануш, московский профессор с карабахскими корнями Арфо Петросян с дочерью, художницей Наирой.

Всех нас рано утром будил голос Наири Зарьяна, который, стоя на берегу, распевал песню «Мокац Мирза», и его низкий, густой бас разливался по всей округе. В тот день после завтрака часть отдыхающих, в том числе и мы с мамой, спустились на пляж. И Наири Зарьян был с нами. Стояла прекрасная ясная погода. Автомобильная дорога в те годы проходила совсем близко от берега, параллельно ему, между шоссе и озером оставалась очень небольшая полоса.

Вдруг недалеко от нас остановилась темно-синяя «Победа» и из нее, к всеобщему удивлению и ликованию, вышел сам Мартирос Сарьян. Мы все тут же пошли ему навстречу. Его сопровождали сыновья – Сарик и Зарик, невестка Галя и трое внуков, с двумя из них, Катей и Рубиком, мы были почти ровесниками и хорошими друзьями, а самой младшей, Рузанне, было от силы три года.

Мартирос Сергеевич, обращаясь к Наири, рассказывал, как, прослышав, что его старая приятельница Арфо Петросян отдыхает в Доме творчества, решил ее проведать и организовать шашлык. Немного дальше пляжа Союза писателей был заброшенный пирс, он тянулся вглубь озера метров на 20. Под ним и поставили машину. Я побежал искать маму и Арфо Аветисовну.

…Варпет и Арфо Аветисовна еще с военного времени в Москве хорошо знали друг друга, они обнялись, расцеловались, обменялись приветствиями. Галина (невеста Сарьяна) своим фотоаппаратом запечатлела этот момент. Мы с мамой тоже попали в кадр.

И вот Лазарь выгрузил сумки из машин

ы, Саркис занялся подготовкой к ответственному процессу приготовления шашлыка. Арфо, Наири, маму и меня Варпет пригласил в их самодельную “палатку”, которую ребята соорудили на свободной площадке под пирсом. Пока Лазарь колдовал над дымящимся мангалом, Варпет, Наири, Арфо и примкнувший к ним Саркис неспешно прогуливались по пирсу. Мы, более молодые, с восторгом бросились в воду.

Что может сравниться с неземным наслаждением от купания в лазурной воде Севана! Особенно если рядом плещется такая красавица, как Катя…

Пирс был сооружен таким образом, что под ним можно было плавать, а заодно наблюдать за теми, кто наверху. До моего уха доносится обрывок беседы. Это Наири:

– Теперь и Эмин говорит, мол, поеду в Москву на пленум писателей, пожалуюсь лично Назыму Хикмету (турецкий поэт, коммунист, какое-то время проживал в Москве), что в Армении, в рядах армянских писателей растет национализм и зреет ненависть к турецкому народу…

И в этот самый момент слышу разъяренный возглас Мартироса Сарьяна, но боже мой, что он говорит…

– Пусть, пусть жалуется! Да я и Эмина, и Назыма этого, и пленум ваш, пошли все они на …

Я не поверил своим ушам: из уст Сарьяна полился классический трехэтажный мат!

Так гневно, да так смачно, аппетитно он выругался, что, говоря откровенно, мне захотелось еще раз услышать бушующего в ярости Сарьяна…

Признаюсь, я был крайне удивлен, в глубине души меня охватил восторг… ай да Сарьян! ай да Варпет! что это была за неуправляемая вспышка гнева, взрыв негодования!.. все это копилось, наверное, в его душе годами, и теперь на берегу Севана вдруг неожиданно вырвалось, да еще в присутствии женщины-профессора…

Я вылез из воды и подошел к Варпету и его собеседникам, которые только теперь заметили меня.

То, что я невольно услышал, было не просто бранью, а выстраданной всей жизнью личностной позицией гения. И Сарьян, которого я и без того боготворил, еще более возвысился в моих глазах. Настоящий мужчина, настоящий армянин…

 

«Сарик джан, ты ведь назван

в честь моего отца Саркиса!»

28-е февраля 1962-го года, 82-летие Мартироса Сергеевича. Это был особый, какой-то совершенно удивительный день. Художник пребывал в прекрасном расположении духа, он лично пригласил всех к столу. Столы были расставлены в двух больших гостиных как в ресторане – по 8-10 стульев вокруг каждого. Сарьян попросил Саркиса рассадить гостей в соответствии с их профессиональной принадлежностью. Вот стол композиторов, здесь в основном собрались друзья младшего сына Сарьяна, Лазаря (Зарика). Какие яркие таланты, что за люди – легенды! Арно Бабаджанян, Эдвард Мирзоян, Александр Арутюнян, Григорий Егиазарян, Адам Худоян, Григор Ахинян, Владилен Балян, Алеша Аджемян, и все с женами. Столики писателей и критиков заняли Сильва Капутикян, Грачья Ованнисян, Ашот Арзуманян, Виген Хечумян, Рафаэл Арамян, Гурген Овнан, Серо Ханзадян. Я, отец и мама, естественно, присоединились к компании писателей, здесь были и друзья Сарика по Институту литературы. Рядом с моим отцом сидели режиссеры Лаэрт Вагаршян и Юрий Ерзинкян. Тамадой выбрали архитектора Вараздата Арутюняна. Только мы успели пару раз поднять бокалы и поддержать тосты, как вдруг я заметил, что Мартирос Сарьян выразительным жестом своей красивой руки подзывает меня к себе. С волнением я подошел к нему… Доверительным тоном он сказал:

– Авик, сядь сюда, прямо напротив – хочу все время видеть (смотреть на) тебя, чтоб хоть немного заглушить тоску по Аветику…

Мне не раз приходилось писать о том, что человеческая жизнь – самая хрупкая штука на свете. Вот Сарик – радостный, окрыленный, он ни на минуту не отходит от отца и матери, предугадывая любое их желание. Сарьян в свою очередь по-отечески заботлив по отношению к Сарику. В моих ушах до сих пор звучит сарьяновский тост за своего старшего: «Сарик джан! Ты ведь назван в честь моего отца Саркиса, так что выше держи голову…» Откуда было знать Варпету, что это последний день рождения в его жизни, на котором присутствует его старший сын…

Сарик был одним из самых эрудированных людей своего времени. Он буквально глотал новые книги, а со старых со священным трепетом снимал пыль и возвращал на полку своего личного книжного шкафа, занимающего две стены его комнаты во всю их длину и высоту. Без сомнения, это был библиофил-фанатик. К счастью, в 1950-1960-ые годы в Ереване было полно книжных магазинов, и девизом Сарика стало: “Ни дня без книги”. Он приходил домой со стопкой книг, не отчитывался и с удовольствием предавался своему увлечению. Ведь у него не было жены, которая бы ворчала и укоряла его за это.

Сарик учился на филологическом факультете Ереванского Государственного университета в тяжелейший период истории в 1935-1939 годы и, разумеется, видел, как на его глазах элита педагогической мысли была изгнана из вуза (многие из них были арестованы или расстреляны) и на смену им пришли выпускники “красной профессуры” и желторотые аспиранты, строчившие доносы на своих научных руководителей.

Так что “университеты”, которые ему пришлось пройти, – подлоги, анонимки, предательства – сломали не одну судьбу. Однако даже в этих крайне неблагоприятных условиях Сарик сумел остаться незапятнанным, безупречно чистым человеком.

По окончании он поступил в аспирантуру Московского Института мировой литературы имени М.Горького, и снова не в лучшие времена – в 1945-1947 годы. Здесь ему очень повезло с руководителем, крупным специалистом по античной литературе и театру, доктором искусствоведения Алексеем Карповичем (Карапетовичем) Дживелеговым. Однако некоторое недоумение вызывает научная тема, которую предложил молодому аспиранту профессор Дживелегов: «Новый этап развития итальянской новеллы эпохи Возрождения в произведениях М.Банделло”. Спустя три года после окончания аспирантуры в колонном зале самого знаменитого литературоведческого института Москвы Саркис успешно защитил диссертацию по вышеупомянутой теме. Что тут скажешь, итальянская литература эпохи Возрождения, а тем более новый этап ее развития, не говоря уже о его отражении в творчестве Банделло, – самая “горячая”, актуальная тема, которую только можно вообразить…

Уже одно заглавие этого исследования вполне может вызвать у армянского читателя легкое головокружение. Очевидно, на выбор темы повлияли определенные обстоятельства. Говорят, что по совету Мариэтты Шагинян Дживелегов старался в непростой политической ситуации держать своего аспиранта в стороне от остросовременных дискуссий и проблем литературоведения. И только Мартирос Сарьян остался в недоумении: «Но зачем и кому это нужно? Ведь было бы намного полезнее использовать твои возможности в области отечественной литературы…»

Я так уверенно пишу об этом, потому что благодаря Рузан Сарьян держал в руках рукопись одного из неопубликованных писем великого художника.

7-го июля 1945-го года Мартирос Сарьян со свойственным ему юмором пишет из Еревана в Москву жене, тикин Лусик, письмо, из которого можно почерпнуть немало любопытных сведений и о диссертации Сарика, и о его учебе в Москве. Сарьян был невероятно заботливым отцом, поэтому его активный интерес к работе сына совершенно естественен. Вот строчки из письма Сарьяна: «Алексей Дживелекян (Дживелегов – А. И.) завтра вылетает в Москву, это письмо посылаю с ним. Я очень рад, что Сарик уже добивает второй том Банделло, мать его, Банделло этого, будь он неладен… Не сомневаюсь, что Сарик первым в Союзе обратился к его творчеству, вряд ли найдется кто-нибудь еще, кто согласится пожертвовать двумя годами своей жизни, причем лучшими годами, и посвятить их этому Банделло.

Думаю, Сарику стоит несколько облегчить тяжелую ношу, которую он взвалил на свои плечи. Так досконально изучать все это, конечно, похвально, но разве стоит прилагать столько усилий в наш «халтурный» век?! Сарик, конечно, непременно хочет составить исключение из общего правила, но в любом случае пусть легче смотрит на вещи. Дживелекян сказал мне, что скоро Сарику предстоят экзамены по кандидатским минимумам, если сегодня подвернется повод, спрошу, а может, и не буду спрашивать, чтоб ему не померещилось, будто мы тут всей родней, тнов-техов, его аспиранты, в конце концов, Сарик сам найдет возможность облегчить себе задачу, как говорят нахичеванцы, «врайи ересен тох анцни» (букв. – пусть пройдется по поверхности), фирма вывезет, хотя для Сарика фирма, конечно, мало что значит».

В завершение этой темы добавим, что Саркис в итоге представил на суд диссертационной комиссии исследование, отвечающее самым высоким научным требованиям, оно, несомненно, и сегодня представляет научный интерес. Он прочел всего Банделло в оригинале, на итальянском языке, который старательно и настойчиво изучал, более того, проявил прекрасное знание итальянской литературы эпохи Возрождения. И еще: работа написана сочным выразительным языком, изобилует убедительными научными доказательствами, так что читателю совсем не кажется, что он имеет дело с безжизненно застывшими древними артефактами, напротив, работа подкупает живостью духа, свежестью стиля и читается на одном дыхании.

К большому сожалению, эта работа, которая уже была готова к изданию в Москве, так в свое время и не вышла в свет, и было бы справедливо, если б сегодня, к 100-летию Саркиса Сарьяна, она была наконец издана. Книга эта стала бы еще одним свидетельством бесспорного таланта, масштаба и глубины мысли замечательного ученого-филолога.

Вернувшись из Москвы на родину, Саркис до конца своих дней проработал в академическом Институте литературы имени М.Абегяна Академии наук АССР, продолжив здесь плодотворную научную деятельность. Он автор ценного исследования «Советский армянский современный рассказ» (1959), составитель и издатель сборника «Чаренц о литературе». На русском языке вышли монография «Послевоенная армянская советская литература» (1956) и аналитический труд «Советская армянская литература 1941-1960», опубликованный в 1964-ом году уже посмертно.

…Прошел ровно год после нашей встречи на Севане. 1962-й год. Мы с мамой после отдыха в живописном пригороде Риги, опять же в Доме писателей, возвращаемся в Москву и останавливаемся в гостеприимном доме Арфо Аветисовны, расположенном в одном из старых переулков Арбата, по адресу Староконюшняя, 19 (кстати, в этом же здании в свое время проживали Долорес Ибарури и Никита Хрущев).

Арфо нас встретила с распростертыми объятиями. Я хорошо запомнил дату: 27-е августа.

– Ну, устраивайтесь, мойте руки, садимся обедать.

Мы в столовой. Стол накрыт. Первое, что привлекло внимание – сарьяновский портрет Арфо Аветисовны, написанный в 1948-м году в Москве. Прекрасная работа! Арфо, проследив за направлением наших взглядов, тихим печальным голосом произносит: «Да, это работа нашего Мартироса, а-а, вы, наверное, еще не слышали, откуда вам знать? 20-го августа в автомобильной аварии на дороге Ереван-Севан погиб Сарик».

Дальше – тишина.

2017 год, январь

 

На снимках: Сарьяны в своем саду, в центре во втором ряду Сарик, начало 50-х гг; Сарик и Варпет Исаакян; картина  М.Сарьяна «Моя семья», на которой Зарик и Сарик. 1929 г.

Перевод Лилит ЕПРЕМЯН