Самое жестокое село в России

Архив 201107/04/2011

На въезде в село Губден, расположенное в центральном Дагестане, в ущелье меж скалистых гор по обе стороны дороги стоят два полуразрушенных здания. Это все, что осталось от террориста-смертника, подъехавшего вечером 14 февраля в набитой взрывчаткой “Ладе Приоре” к КПП службы безопасности. Террориста звали Виталий Раздобудько. Этот человек — известная в кругах исламистских экстремистов фигура, борец против кремлевского правления на Северном Кавказе. За три часа до этого жена Раздобудько совершила другой теракт, взорвав себя рядом с Губденским отделением милиции. Во время “операции двойного мученического подвига” супругов, как это событие было обозначено на веб-сайтах мятежников, погибли три человека и 26 были ранены.

Наша газета регулярно публикует материалы, отражающие ситуацию на Северном Кавказе. Обстановка в этом регионе небезразлична читателям “НВ” — от нее во многом зависит и развитие процессов в Закавказье. Кроме того, в этом южном российском крае живут многие тысячи наших соотечественников. Большинство публикаций построено на данных российских источников — СМИ и правоохранительных органов. Статья Тома Парфитта, опубликованная авторитетным американским еженедельником, позволяет взглянуть на ситуацию под несколько иным углом зрения. Она представляется достаточно объективной, в подходе автора ощущается озабоченность судьбами людей, оказавшихся в эпицентре сложного переплетения силовых и идеологических столкновений.
“НВ”

В последние месяцы Россия стала свидетелем и более жестоких ударов со стороны кавказских боевиков. Самым известным стал теракт, совершенный 20-летним ингушем в московском аэропорту “Домодедово” в январе этого года, когда погибли 37 человек. Однако истинная линия фронта в российской войне с терроризмом лежит на полторы тысячи километров к югу от столицы, в таких местах как Губден — небольшое залитое солнцем село с домами из белого камня, последний пункт назначения моего месячного путешествия. В этой войне говорят не только ружья, пули, бомбы — идет война идей, и вот эту войну Кремль, похоже, проигрывает. Губден, имеющий на восемь тысяч населения более тридцати мечетей, — вероятно, самое религиозное место в России. Но и одно из наиболее жестоких. До 70% здешнего населения исповедуют салафизм — консервативное направление ислама, с которым связывают себя мятежники. Неиссякающий поток этих правоверных мусульман вливается в борьбу за то, чтобы кровью проложить путь исламскому халифату. Эти люди мало похожи на своих предшественников, участников сепаратистского движения в мятежной Чечне в 90-е годы. Сегодняшние боевики — это джихадисты со всех уголков Северного Кавказа и за его пределами, кумиром которых стали международные террористы вроде Усамы бен Ладена, жаждущие мученического венца. Раздобудько, принявший ислам 32-летний русский мужчина, незадолго до февральского взрыва на ККП Губдена записал видеоролик, появившийся в интернете после его смерти. “Этот джихад на Кавказе — настоящая священная война, — говорит он с бледным, искаженным ухмылкой лицом из темноты салона своего автомобиля, сидя с Кораном в руках. — Здесь собрались лучшие из мусульман, предавшие свои тела, свое имущество и свои души Аллаху, чтобы попасть за это в рай. Они не боятся смерти; моджахеды, воины Аллаха, стремятся к смерти сильнее, чем отступники и язычники стремятся к жизни”.

Во время моего многонедельного путешествия по пяти республикам Северного Кавказа я хорошо познакомился с некоторыми из основных причин неутихающей войны на южных окраинах России: грубостью государственных сил безопасности, потрясающей коррупцией, вопиющим неравенством и пренебрежительным отношением к наболевшим межэтническим спорам. Мое путешествие началось примерно за 450 километров к западу, на равнинах Кабардино-Балкарии, новой горячей точки мятежа, где жертвами насилия все чаще становится гражданское население. Отсюда я направился через относительно спокойную Северную Осетию к измученной Ингушетии, вклинившейся в осетинскую территорию, где похищения людей и взрывы террористов стали повседневным явлением, а затем оказался в Чечне — угнетенной, затем, наконец, восстановленной, но попавшей под власть нового капризного правителя. И, наконец, в Дагестан: республику с потрясающими горными ландшафтами и с самой кровавой судьбой. И повсюду чувствовалось влияние одной мощной силы, вызывающей раскол и распри — силы религии. На всем протяжении поездки я был свидетелем пропасти непонимания между финансируемым государством “традиционным” исламом и последователями более консервативного, фундаменталистского движения салафитов. Особенно остро эта конфронтация чувствуется в Дагестане. Здесь салафиты, которые считают себя последователями учений ранних проповедников мусульманской веры, вступают в конфронтацию с суфиями, поддерживаемыми официальным Духовным управлением мусульман. Нетерпимостью отличаются обе стороны.

Бесспорный факт: суфийские лидеры запятнали себя связями с госчиновниками, стремлением оттеснить салафитов на обочину общественной жизни, вплоть до открытых заявлений, что каждый салафит — потенциальный террорист (термин “ваххабит”, — так часто называют салафитов — стал, фактически, синонимом слова “боевик” — сторонник фундаментализма). Хотя связанные с государством исламские лидеры редко лично принимают участие в актах насилия, иногда они готовы выступать в роли соучастников. Когда в декабре прошлого убили Анаса Пшихачева, муфтия Кабардино-Балкарии, на пороге его дома, источники мятежников заявили, что он пострадал за то, что помогал милиции составлять списки ваххабитов, в соответствии с которыми людей допрашивали, избивали и пытали. В Губдене двое мужчин-салафитов сказали мне, что их и других благочестивых мусульман регулярно задерживают для допросов исключительно на тему об их веровании. Один заявил, что его 77-летнего родича называют ваххабитом только за то, что он не ходит в мечеть — потому что именно так предпочитают делать некоторые салафиты. Его друг добавил: “Пожалуйста, покажите мне, где в российской конституции говорится, что человека можно задержать за то, что он не ходит в мечеть? Никакой законности не существует; вот почему в Дагестане творится этот хаос. В конце концов, давление надоедает, и мирные люди уходят в леса”.
Губден очень сильно пострадал от этих религиозных разногласий, хотя это и не сразу бросается в глаза. Но я и часа не пробыл в селе, как меня задержали. Группа милиционеров в гражданской одежде, один — с автоматом Калашникова, подошли к дому, где я за чаем с медом разговаривал с тремя местными жителями. Милиционеры заметно нервничали. Они отвезли меня в отделение, расположенное в том самом здании, у входа в которое жена Раздобудько, Мария Хорошева, взорвала свой пояс со взрывчаткой (она тоже записала видеоролик “мученицы”, где говорит, что ее теракт явился возмездием за мусульман, “убитых и замученных” в России). Здание окружено высокими стенами, колючей проволокой и рядами каменных преград, устроенных таким образом, чтобы машины не могли близко подъехать. Почти два часа меня допрашивали, как и людей, с которыми я вел беседу. Начальник отделения без каких бы то ни было оснований предположил, что я завязывал отношения с боевиками села. За время своего путешествия я привык к подобным обвинениям. В России чиновники высокого ранга регулярно заявляют — не предъявляя никаких доказательств, — что ЦРУ и другие иностранные разведки финансируют исламистов на Кавказе. Поэтому любой западный гражданин воспринимается здесь как возможный посредник. Понял я и то, почему милиция так нервничает. На стене кабинета висел портрет человека в форме с квадратной челюстью и седыми волосами. Это Абдулмалик Магомедов, бывший начальник губденской милиции. Его застрелили в 2008 году во время стычки с боевиками. Через год его жена, дочь и старшая сестра были убиты в ходе одного из самых циничных актов, когда-либо совершенных боевиками. Женщины вместе отправились на могилу Мамедова на одном из кладбищ Губдена в годовщину его смерти. Когда они начали читать отрывки из Корана, взорвалась бомба, подложенная в могилу; все три погибли. Летом прошлого года в центре села был убит и сын Магомедова, Руслан. Никого из семьи не осталось. Так что милиционеры жмутся в своих крепостях, излучая страх и ненависть. “Мы не выходим на улицу в форме, — объяснял мне один из них по имени Умар. — Это слишком опасно”. Но не только милиции приходится туго в Губдене. Напротив АЗС стоит дом Абдурашида Рашидова. Рождественским утром 2009 года команда из десяти вооруженных людей в черной форме и в масках взломала дверь его дома, швырнула его и его жену на пол и вытащила из дому их старшего сына, Магомеда — который, возможно, был связан с мятежниками. А, возможно, и нет. Больше о нем ничего не было слышно и никто его больше не видел. “Это была милиция или ФСБ — кто же еще? — говорит Абдурашид, аккуратный человек средних лет с седой головой. — Я писал властям, просил помощи, но они ничего не сделали”. Я спросил его, что он собирается делать дальше. “Магомед был моим единственным сыном, — ответил Абдурашид. — Я решил — буду разбираться своими методами”. Он не уточнил, что именно имеет в виду.

Во время поездки я понял: сложно осуждать людей, безмерно страдающих от боли и унижения, за то, что они берут дело в свои руки; сложно осуждать и милиционеров, встречавшихся мне, за их коварство. Кавказ — такое место, где понятия жертвы и преследователя практически постоянно рассыпаются в прах. Ясно одно: людям катастрофически не хватает доверия к российскому государству и в значительной мере Россия заслужила это недоверие. Заслужила небрежным отношением и неправильной политикой, способствовавшими тому, что сформировалась целая прослойка недовольной молодежи, которая не видит для себя возможности быть хозяином своего будущего. В сентябре прошлого года российское правительство опубликовало документ по экономическому развитию региона. Некоторые его идеи кажутся утопическими (строительство лыжных курортов), другие — вполне рациональными (оживление добычи ценных металлов). Но этот документ не затрагивает основных проблем региона: выборы по-прежнему остаются мошенническими, чиновники воруют в масштабах, поражающих воображение, рабочих мест катастрофически не хватает. Добавьте к этому жестокость сотрудников ФСБ и других служб безопасности, и вас перестанет удивлять, почему молодые люди становятся сторонниками исламистского движения, обещающего мир чистоты и братства. “В нашей истории нет многовековой традиции рабства, как у русских, — говорил мне дагестанский журналист Заур Казиев. — У нас совсем другая культура. У нас, если кого-то обидели или несправедливо поступили, человек идет не водку пить. Он возьмет ружье, пойдет и убьет того, кто его обидел”. Кремль не оправдал доверия народа на Северном Кавказе, и не только в экономическом плане, но и политически, и духовно. “Мятежники имеют популярные вебсайты с хорошим дизайном, которые за месяц просматривают тысячи людей, — сетовал в начале моего путешествия один знакомый правозащитник. — Они распространяют свою идеологию, публикуют статьи о том, как изготавливать оружие в домашних условиях, обеспечивают связь с международным джихадом. Где же ответ со стороны нашего Духовного управления мусульман? Где их присутствие в интернете? Где харизматичные люди с их альтернативным влиянием?” В Махачкале я встречался с одним юристом, который высказывал аналогичную точку зрения. “Кремль в горах Дагестана проиграл идеологическую битву, — сказал он. — Ему нечего предложить”. Пока это положение не изменится, пламя насилия, вероятно, будет полыхать по-прежнему. Когда я уезжал из Губдена, милиционер из местного отделения настоял на том, чтобы дать мне в сопровождение вооруженных людей; тогда мне удалось пообщаться с начальником милиции. Он оказался приятным, образованным человеком: мы какое-то время поболтали в его кабинете. Эта была минута покоя, наступившая в конце напряженного рабочего дня. Однако, выйдя из здания, я быстро вновь окунулся в реальность. Молодой солдат по переговорному устройству принимал информацию о подозрительном автомобиле. “Жигули ВАЗ-21014, — торопливо повторял голос. — Серебристого цвета, номер 529. Террорист-смертник. Стрелять на поражение”.
Том ПАРФИТТ 
 “Foreign Policy”, США