“С детских лет я был очень упрям”

Архив 201221/02/2012

В издательстве “Тигран Мец” вышла книга музыковеда, кандидата искусствоведения, доцента Ереванской консерватории Лилит ЕПРЕМЯН “Эдвард Мирзоян в письмах и диалогах” — первое монографическое исследование о замечательном композиторе, общественном и государственном деятеле. Это далеко не только музыковедческая работа — в книгу вошли многочисленные письма композитора и письма, адресованные ему, интервью, воспоминания, фотографии и т.д. — иначе говоря, все, что позволило создать убедительный образ выдающегося соотечественника, а также его времени и мира, его окружающего.

Предлагаем читателям отрывки из книги, рассказывающие о начале жизненного и творческого пути Эдварда МИРЗОЯНА.Весна 1921 года. Как изменился Карс за последнее время! Город невозможно узнать. Армян там уже нет. Нагруженные разворованным добром, турки и курды снуют по улицам. Как случилось, что город с десятью крепостями сдался почти без боя? — Карс был поднят на жертвенный алтарь турецко-большевистской дружбы. Армянские войска — те, которые остались в черте города, — сдавались целыми дивизиями вместе с руководством при единственном условии: прекратить резню населения, только бы сохранить людям жизнь. Армяне вновь рассчитывали на милосердие к “гяурам”. Но население беспощадно вырезалось…
Люся Першангова, армянка из Гори, приехала в Карс повидать мужа. Чистой воды сумасбродство — как сюда можно было ехать? Ей всего 18, она ждет ребенка.
Где может быть ее муж, полковник Семен Алиханов? Где скрывается их воинская часть? Семен служил в царской армии, а теперь оказался в этом обреченном городе… Говорят, здесь можно укрыться в американском приюте для сирот, хотя в день по нескольку раз там проводятся обыски. Некоторым удалось бежать через горы в Александрополь. В Эривани уже хозяйничают большевики, расправившись с дашнаками и подавив бунт против большевистского террора. В Тифлисе, втором после Константинополя культурном центре армян, неспокойно: всего несколько месяцев, как большевикам удалось утвердиться и в Грузии…
…Когда в 1918 году Армения обрела независимость, армян со всего мира стали звать на Родину, — и сердце девушки из Гори отозвалось на призыв. Поднявшись в поезд, попросила проводника предупредить ее, как только пересекут границу, где она вышла из вагона и поцеловала землю. Была знакома с поэтом Егише Чаренцем настолько близко, что даже закатила ему как-то пощечину. Дома хранилась его книга с посвящением: “Прекрасной наирянке”!
Никто не знает, каким чудом Семену и Люсе удалось все-таки найти друг друга в этом обреченном городе. Люся не любила рассказывать о муже. Впоследствии она просто вычеркнула его из жизни — своей и сына. Горечь обид и разочарований убила в ней любовь к Семену Алиханову, и вспоминала она его только в пылу раздражения, чтобы бросить сыну в сердцах: “Ты такой же непутевый, как Алиханов…”
А пока стоял вопрос жизни и смерти. И ответственности перед зародившейся новой жизнью. Отряд Семы отступал, надо было бежать. Но как? Вместе им наверняка не выбраться. И Семен пошел на отчаянный шаг: он доверил беременную жену возничему-курду. “Как Сема оставляет меня одну?!” — с обидой и ужасом думала Люся, с недобрыми предчувствиями садясь в арбу, — беременных убивали с особой жестокостью.
По безлюдной дороге тащилась кляча, пробиваясь через непроходимые пути. Карс позади. Возничий ведет себя мирно, едет тихо, почти не оборачиваясь. Скоро она окажется дома, у родителей. Лишь бы Семе удалось поскорее приехать за ней… Ужасно хочется пить. Вот ручей, живительный источник. Она жадно припала к воде… Все произошло за долю секунды. Как часто потом перед ней вставала эта картина — как страшный сон, как неотвязное видение. Казалось, все это происходит не с ней. В зеркальной глади воды она увидела занесенный над головой кинжал. Мгновенно выхватила револьвер и, повернувшись, выстрелила в упор. Возничий упал замертво.
…Она была как в забытьи, шла из последних сил. Счастье, что уже весна, не так холодно. На каждом шагу Люсю подстерегала опасность: турки занимали все новые населенные пункты, истребляя жителей. Ее могли заметить, и никто бы не нашел ее следов”. Люся не знала дороги, но безошибочное чутье подсказывало ей, куда идти. Она вышла к Караклису, добралась до вокзала. Ответственность за Эдика — ведь это будет мальчик, ее мальчик — давала ей веру в будущее и бесконечное желание жить. Белый флаг развевается над составом с тремя вагонами. Люся еле двигается, она почти босая, ноги изодраны в кровь. Она дрожит от страха, усталости и холода. Спасение близко. Люся подбегает к первому вагону — проводник не позволяет ей подняться, она бросается ко второму — и там ей нет места. В отчаянии молодая женщина просит пропустить ее в третий вагон — снова отказ. Ей показалось, она сейчас упадет в изнеможении, слезы льются из глаз…
И тут случилось чудо. Пожилой мужчина с седой бородкой вступился за женщину. Он что-то сказал проводнику, и тот с неожиданной готовностью пропустил ее в поезд. Люся была спасена. Она еще не знала, кто этот рыцарь, который не дал ей погибнуть. Он сопровождал ее на протяжении всего пути до Тифлиса. Уже потом подарил ей свою фотографию с нежной дарственной надписью. Им оказался Ованес Туманян — великий и простой в общении, недосягаемый в своем призвании и такой доступный для каждого. Близкий и родной по духу будущему композитору Эдварду Мирзояну, который много лет спустя окончил консерваторию с симфонической поэмой по Туманяну “Лореци Сако” и в своем ощущении гармонии в искусстве и жизни следовал по пути, указанному “всеармянским поэтом”…
Эдвард появился на свет вскоре после
возвращения Люси в Гори, 12 мая 1921 года, в родительском доме Люси, в помещении бывшего курятника. Незадолго до того случилось несчастье — землетрясение катастрофических масштабов. Люся никогда не забудет этого кошмара — разверзлась земля, и языки пламени вырывались сквозь изломы. Прекрасно отстроенное поместье в самом центре Гори разрушилось, придавив хозяина. Багдасара, отца Люси, удалось спасти, но он больше не оправился.
После рождения Эдик пробыл в Гори только две недели, но в детстве каждый год приезжал сюда летом и именно это место на земле продолжает считать своей родиной. В Гори армянское население составляло значительную часть. Фамилия деда — Першанги — говорила о многом. Это был знатный, известный армянский род потомственных поэтов. Дед мальчика, барин Багдасар Першанги, пользовался не только большим уважением и влиянием, но и любовью. Слуги же его просто боготворили. У него был чудесный яблоневый сад. Эдвард Мирзоян, как и его дедушка, всю жизнь обожает яблоки. Одним из символов дилижанского Дома творчества композиторов были цветущие яблони. Уже на склоне лет композитор разбил прекрасный сад и на своей даче в Карашамбе. Но так и не смог посадить любимые горийские яблоки — внешне непривлекательные, с ржавой кожурой, но фантастически вкусные: после Отечественной войны 1941-го в Армении их не стало.
* * *
Эдик учится без особого рвения — гораздо больше, чем школьные уроки, его волнует природа, а особенно — собаки. Каждый день из школы домой его — грязного, вымазанного, — сопровождает целая свора собак. Худой, болезненный, ранимый, забитый мальчик. За все школьные годы он только раз, не сдержавшись, не вытерпел обиды и полез драться с однокашником, будущим ученым Рафаэлом Ишханяном — победил, заставил извиниться. Впоследствии подруга детства, музыковед Маргарита Арутюнян, удивлялась, как жизнь изменила ее друзей. Из озорника и невозможного шалунишки Зарика вырос безупречный в своем поведении Лазарь Сарьян, а тихоня Эдик вдруг преобразился в того, кто часто без оглядки на общественное мнение собственной жизнью и творчеством менял привычные представления о самом понятии нормы и долженствования.
“Я ни с кем особенно не делился, но представить себе не мог, что доживу до XXI века. О смерти я думаю с детства, потому что в детстве часто и довольно серьезно болел. Где-то в возрасте одного года я заболел дизентерией. Потеряв всякую надежду на спасение, меня уложили на стол, накрыли простыней. Соседи пришли выразить сочувствие маме. И вдруг слышат мой стон — а я, оказывается, очень рано начал говорить. “Что хочешь?” — мама бросилась ко мне. “Хлеб… хочу…” Врач разрешил, поскольку надежды уже не было — ведь есть при этой болезни никак нельзя. Я поел. “Еще хочу…” И с этого момента стал поправляться. Потом серьезно болел скарлатиной. Позже обнаружили порок сердца — ночами я задыхался…”

…Из детства через всю свою жизнь Эдвард Мирзоян пронес глубокую драму, о которой не любит говорить, которую никогда не афишировал, но и не делал из этого тайны за семью печатями. Драму разлуки с отцом — Семеном Алихановым. Зато упоминая об отце, он непременно уточняет: — Мой отец, Микаэл Мирзаян…
“Пока я жив, ни слова об этом…” — решил он в самом начале работы над книгой. Но рассказал обо всем откровенно, уставший от непосильного груза семейного табу.
Разрыв между родителями пришелся на 1924-1925-е годы и очень жестоко отозвался на ребенке, которому было только 3-4 годика. Впоследствии Эдик не осмеливался говорить с матерью об Алиханове, боясь причинить ей боль. Кто отец, из какого он рода, какой профессии, как потом сложилась его жизнь — об этом Эдику пришлось услышать от… жены. Будучи родом из Тбилиси, она помнит Семена Алиханова: “События начала века жестоко сломали судьбу многих, в том числе и Семена, полковника царской армии — доброго, улыбчивого, остроумного. Обычно он стоял у входа в мастерскую — привлекательный, представительный, в высоких сапогах — крагах. Этот немолодой уже человек поразил меня своей мужской привлекательностью. Мне хотелось, чтобы у красивых армян были дети, чтобы род их продолжался. И однажды я с каким-то необъяснимым волнением спросила у близкой подруги, с которой мы часто проходили мимо мастерской:
— Бедный дядя Сема, неужели у него нет семьи?
— У него в Ереване есть сын. Он музыкант.
Так я впервые услышала о своем будущем муже, конечно, не догадываясь, что речь идет именно об Эдварде Мирзояне”.
* * *
…Самым первым воспоминанием детства, окрашенным сильной, невероятной радостью, стало чудо. Чудо обретения матери. Эдику внушили, что мамы больше нет — она умерла. Трехлетнему малышу пришлось вынести этот удар беспощадной, уничтожающей силы. И вот в Тифлисе, на  резном деревянном балконе отцовского дома, присев на корточки, он часами наблюдал за детскими играми во дворе. И вдруг видит поднимавшуюся по лестнице женщину. “Увидев ее улыбку, я молниеносно почувствовал: это мама!”
Обретение матери обернулось потерей отца. Люся похитила ребенка, не рассчитывая на согласие Алиханова навсегда расстаться с Эдиком. Запутавшись в жизни, в которой полковник царской армии был уже совершенно “лишним”, Семен не находил себе места. Люся приняла решение и, порвав все отношения, уехала в Ереван. Там по воле судьбы встретила благородного неординарного, талантливого человека, композитора с тифлисскими корнями Микаэла Мирзаяна, который сделал ей предложение с готовностью усыновить ребенка. Она тайком вывезла Эдика и дала ему новую фамилию, не отвечая на письма бывшего мужа с мольбами и требованиями вернуть сына.
“С детских лет я был очень упрям. Мы жили на Спандаряна, 15, в двухэтажном доме, туалет был расположен во дворе. Шел дождь, поэтому в туалет я пошел в пальто и кепке, подошел к умывальнику. Умываюсь. Мама вышла: “Сними кепку!” Мне не понравился тон. Второй раз вышла: “Я тебе сказала, сними кепку!” В третий раз выходит, я — ноль внимания. “Ах так!..” В руках у нее был чайник с заваркой. Она опрокинула чайник в таз с помоями, содрала с меня кепку, и, основательно окунув ее в эту жижу, швырнула как можно дальше. Кепка застряла на соседском заборе. Я, как ни в чем не бывало, удалился. Сели пить чай. Молчание, никакой реакции родителей. Две недели с лишним эта кепка висела на заборе — грязная, кривая, с засохшими под палящим солнцем чаинками… Это тот редкий случай, когда я не понес никакого наказания за проявление своего строптивого характера”.
Люся Богдановна сыграла в его жизни определяющую роль. Она прожила около 90 лет и скончалась незадолго до 70-летия сына, но и в этом возрасте он пережил эту потерю как потрясение. Актриса театра имени Сундукяна, обладательница красивого голоса, который она обрабатывала в Ереванской консерватории, артистка хора Театра оперы и балета имени Спендиарова Люся Першангова не стала гоняться за карьерой. Как истинная женщина, она сделала выбор в пользу семьи и сына, которому была бесконечно предана. Она была и до сегодняшнего дня остается для него высшим и непререкаемым авторитетом, который так и не был до конца преодолен, низвергнут с высокого пьедестала родительского императива. Всегда — и в 5, и в 40, и в 70 лет — Эдик оставался для нее все тем же ребенком, которого нужно было оберегать, наставлять и вести по этой нелегкой жизни.
…Ребята горько плакали, когда узнали, что умер дядя Романос — он всех их так любил. Романос Меликян, близкий друг Микаэла Мирзаяна, очень часто с работы заходил к ним. Детищу Романоса — студии, преобразованной в консерваторию, было ровно столько лет, сколько Эдику. Мало кто из детей задумывался, что дядя Романос — этот переполошивший весь двор охотник с настоящим ружьем, собаками и ягдташем с дичью, который так вкусно готовит на костре, сам накрывает на стол и угощает всех, — не просто шутник и каламбур. А настоящий герой, в труднейших условиях складывающий по кирпичику музыкальный фундамент новой, советской Армении — дело, которое продолжит и Эдик. Тот самый Романос, который — Эдик это прекрасно помнит — с отчаянием в голосе говорил папе: “Куда мне ехать? Не поеду я ни на какую конференцию. Что там позориться? Голова седая, а званий никаких — ему было знать, что много позже вот этот самый мальчик станет организатором его юбилейных торжеств, которому жена Р.Меликяна, Арус Бабалян, напишет в письме: “Дорогой Эдик! Я не могу обратиться ни к кому, кроме Вас, решительно ни к кому. Я никому не верю, а верю только в Ваше отношение, верю только в Вас. Я уверена, что Вам, именно Вам все удастся. Вас так высоко ценят. Вас так любят. И так считаются с Вами везде, везде…. Говорю Вам все, все как духовнику на исповеди. Говорю Вам, и только Вам как близкому, родному человеку” (из письма 02.02, конец 60-х годов).
…Безупречный вкус, тонкая, импрессионистически прозрачная звукопись, деликатность музыкального языка дяди Романоса подспудно завладели сознанием Эдика и впоследствии стали частью собственного стиля. Именно Романос Меликян, “крестный отец” Эдика в творчестве, благословил его на композиторский путь: первую пьесу “Кровавое воскресенье” он хвалил, а вторую Эдик писал уже после смерти Романоса в посвящение своему кумиру. Начало оказалось удачным, появились хвалебные статьи в прессе, которые, впрочем, стали исключением в непростой биографии начинающего композитора.

“Пионер канч”, 6 мая 1935
Одаренный Эдик

“Музыкальные способности Эдика Мирзояна проявились очень рано. Сейчас ему 13, впервые он сочинил марш для фортепиано в 11 лет. И первое произведение, и особенно последнее — “Песня без слов”, которое Эдик посвятил светлой памяти Романоса Меликяна, выделяются оригинальностью мелодической и ритмической структур и яркостью гармонических красок. Эдик наделен отличными композиторскими способностями, которые необходимо поощрять, обеспечивая особые условия работы”.

Даниэл Казарян, композитор

Музыка требовала все большей и большей отдачи, маленькому мальчику, мечтающему погонять в футбол, предъявлялись все возрастающие требования. Он должен был соответствовать надеждам и честолюбивым устремлениям, которые в представлении родителей складывались в идеальный образ таланта-самородка.
Он поступил в музыкальную школу (“профшкола”, впоследствии имени Спендиарова) в 1929 году. Где-то в классе четвертом, готовясь к концерту, переиграл руки. Любимая учительница Анна Михайловна (Мнацаканян) предупредила, что выступать ему никак нельзя. Вернувшись домой, мальчик обнаружил, что родители уже одеваются, и не захотел их огорчать — пусть пойдут на концерт, а там увидят, что его нет в программе. В сильном замешательстве в школе он подходит к завучу, Эле Кацахян, пытаясь что-то объяснить. “Подожди, не мешай”, — обрывает она его с полуслова. Один раз, второй, третий — ей все некогда. И вдруг объявляют: “Выступает Эдик Мирзаян”. Что ему остается? Он выходит на сцену, с перепугу играет бойко, на него сыпятся поцелуи и поздравления.
* * *
В 1938 году ученики представили свои сочинения, и произошло то, что стало резким толчком в размеренном ритме композиторских опытов Мирзояна: руководитель класса Сергей Бархударян усомнился в его перспективности. Сокрушенные этой новостью родители, ничего не говоря 17-летнему юноше, сами приняли за него решение: когда вернется с летних каникул, продолжать учебу он будет в Мединституте. Но Тальян, которого не было на прослушивании, узнав обо всем, поднял невероятный шум: “Ни в коем случае, он прирожденный музыкант!”
“Дома мне ничего не говорили. Летом еду в Гори, к бабушке, там получаю письмо от Тальяна, который писал, что когда вернусь, должен написать сонату для скрипки и фортепиано. Когда я прочел, это было как гром среди ясного неба. Я ему тут же письменно ответил, что не чувствую себя готовым писать сонату. И вот я возвращаюсь, происходит разговор в его (завуча) кабинете. Разразился настоящий скандал, Вардкес Григорьевич так рассердился, что линейкой ударил по столу! Хрустнуло что-то — то ли линейка, то ли стекло сломалось. “Должен написать!” Не посмел отказаться — пришел домой, сел за инструмент и начал работать. На урок принес начало: “Молодец, Амбарцум!” (он всех учеников так называл) — заорал буквально. В следующий раз написал побочную партию: “Молодец, Амбарцум!” Я сделал экспозицию и с перепугу влез в разработку. И тут он меня остановил: “А теперь давай поработаем”. Сокращения делал так мастерски, у него было великолепное чувство формы, вкус. …Соната была завершена, ее исполнил концертмейстер Симфонического оркестра Армфилармонии Саак Хорозян, дядя (брат матери) Авета Габриэляна. Так Вардкес Тальян определил мою судьбу”.
Главное, что произошло в этот период в творческой жизни Эдварда, связано с судьбоносной встречей еще с одним человеком, и можно смело утверждать, что без этого факта биографии облик композитора Мирзояна был бы существенно иным. Константин Соломонович Сараджев — вот ключ к кардинальной перемене в духовной атмосфере консерватории.
Константин Сараджев, по-детски открытый и непосредственный, возглавил Ереванскую консерваторию и повел к вершинам творческой мысли новое поколение музыкантов. Дружба с Мирзояном началась с того, что тот по совету Тальяна по вопросам инструментовки дипломной работы — симфонической поэмы “Лореци Сако” — обратился к мэтру.
“Как многому я научился у Сараджева! Он приглашал меня к себе домой, и мы в четыре руки играли клавиры симфонических произведений. Мы долгие часы провели вместе. Сейчас вспомнил один его совет как один из принципов изложения музыкальной мысли — 4/8 в трехдольном изложении; советы касались и ритма, и композиции, и инструментовки. Он был фанатик, готовый помочь каждому — я впадаю в крайности, но это правда. Ему было неважно, человек талантлив или нет — раз просят, он без колебаний помогает, несмотря на предельную занятость — лишь бы быть полезным. Я, признаться, почувствовал, что он проникся ко мне симпатией, он мне очень помог”.
* * *
Война в сознании 20-летнего юноши меняет все. Уже нет места ни творческим планам, ни встречам с любимой девушкой, ни розыгрышам друзей. Зарик, сын художника с мировой известностью Мартироса Сарьяна, не воспользовавшись бронью, добровольно уходит на фронт. Эдик решает последовать его примеру, но как не убить этим известием родителей?! У мамы почти ежедневно страшные, мучительные приступы мигрени. В их доме по улице Алавердяна над кухонным столиком висит большая карта СССР и Европы, на которой Эдик сразу же после начала войны флажками отметил расположение врага. От сознания, что линия фронта непреклонно отодвигается на Восток, с Люсей Богдановной почти каждый день истерика. Микаэл успокаивает: “Люся, мы победим, Сталин победит!” — картина эта и сейчас стоит перед глазами Мирзояна. Соседка постоянно строчит анонимки: ее сына забрали, с какой стати отсиживается дома этот Эдик, и образование у него самое что ни на есть среднее — какая-то там “консерватория”. Его регулярно вызывают в военкомат, и, рассмотрев дело в очередной раз, так же регулярно отпускают обратно. Но знаменитый плакат: “Ты записался добровольцем?” стал последней каплей, чаша терпения Эдика оказалась переполненной. И в один из воскресных дней, когда растерянные родители не могли уже никуда позвонить с просьбой об отсрочке, Эдик на повышенных тонах сообщает о своем окончательном решении и уходит в армию. Отец дарит ему свою фотографию с дарственной надписью о том, чтоб исполнил свой долг перед Отечеством. …А ровно через две недели, уже с опозданием, приходит бронь, которой добивалось все руководство Союза композиторов, обеспокоенное будущим многообещающего Эдика.
…Рядовой Мирзоян поступает в распоряжение 964-го артиллерийского полка 409-й дивизии, расквартированной в Ленинакане, где он прослужил восемь месяцев (с марта по ноябрь 1942 года).
Дело приобретает неожиданный оборот в один из летних дней, когда Эдик по поручению командира перевозит на санях сено. Навстречу ему едет “вилис”, и что-то заставляет солдата выпрямиться и отдать честь. “Эдик!” — окликают его из машины. Это Итинсон, муж Раисы Саркисовой, студентки Константина Соломоновича. Итинсон, занимая пост помощника прокурора Закфронта, просит военного прокурора взять рядового Мирзояна писарем. Мирзояну выделяют отдельный кабинет, поручая предварительное расследование часто очень не простых дел. Так, по сути, с первого в жизни административного поста начинается общественная деятельность Эдварда Мирзояна.
Испытания следуют одно за другим.
“Мне поручили так называемое предварительное расследование дела Ванесова из Карабаха. Рыжий такой, с усами — когда чистил винтовку, случайно выстрелил в руку. Я решил побеседовать с его однополчанами. Ничего, кроме добрых слов в его адрес, я не услышал, о чем и доложил следователю Карлосу Агамаляну. Прокурор наш, Костанян, был малообразованным и неважным человеком. Ход следствия его не устроил, и он перепоручил это дело следователю Хачатурову и велел доказать, что был умышленный самострел. Тот доказал. Ванесова приговорили к расстрелу и дело послали на утверждение в Верховный Совет СССР. Шли дни, у нас был настоящий траур, все ждали утверждения, понимая, что изменить уже ничего невозможно. И вот однажды ночью пришла телеграмма за подписью Калинина: “Дело Ванесова за недоказанностью прекратить, его из-под стражи освободить”. Радости нашей не было предела, Агамалян получил от Ванесова бутылку тутовой водки, и там я в первый раз в жизни ее попробовал. Теперь тутовая водка из всех напитков для меня вне конкуренции”.
…Однако вернемся в 1942 год. К счастью, артиллерийский полк 409-ой дивизии все восемь месяцев службы Эдика находился в Ленинакане. Как-то его отпустили на пару дней домой, и семья на радостях отправилась на вечерний спектакль в Театр музкомедии имени Пароняна. Контраст между солдатскими буднями и нарядной театральной обстановкой стал настоящим шоком для солдата. Как же так, идет война, умирают люди, а тут как ни в чем не бывало народ, принарядившись, ходит на комедийные спектакли! Все перевернулось в его представлениях. К тому времени медицинская комиссия выявила у Мирзояна врожденный порок сердца — вот, оказывается, в чем причина его постоянных одышек. Благодаря поставленному диагнозу Мирзоян был записан как годный к нестроевой службе. Когда пришла бумага за подписью заместителя начальника Управления по делам искусств Завена Вартаняна начальнику спецотдела Ахназаряну: “Прошу безотлагательно забронировать композитора Эдварда Мирзояна”, бронь была оформлена, и Мирзоян в Ленинакан уже не вернулся. Через два месяца 409-я стрелковая дивизия отправилась на передовую линию фронта, где понесла тяжелейшие потери…
Окончание в одном
из ближайших номеров

На снимках: супруги Мирзояны с дочерью, сыном и внучкой, 2005; игра в четыре руки с Арно Бабаджаняном, 1960-е годы; с Мстиславом Ростроповичем и Александром Арутюняном, 1968; Микаэл Мирзаян и Люся Першангова-Мирзаян, 1939