Рождение Гайка, олимпиец Азарян и тропический циклон

Архив 201107/04/2011

“Армения” идет к Новой Зеландии. Всяких морских дел у экипажа невпроворот, но все же иногда, временами одолевает скука. Нужен взрыв, считает Зорий БАЛАЯН. Взрывом стало рождение сына у Ваагна Матевосяна. Радостный взрыв. Не до скуки. А потом начальник экспедиции слетал в Сидней, где добыл новые моторы. Позднее в Окленде его лишили контрабандной невкусной груши.

НЕМНОГО О СКУКЕ В ТИХОМ ОКЕАНЕ

Известно, что долгожданная муза, как правило, приходит в неурочный час. И ты очень переживаешь. Часто виной всему бывает треклятая скука. У Чичестера читаю дневниковую запись: “Боже, как далеко отошел мой “Джипси-Мот” от Плимута. Боже, как далеко еще до Сиднея, где ждет меня моя Шейла”.
В этих вздохах сплошная скука. Можно, наверное, и нам сказать о том, как “Армения” далеко отошла от острова Пасхи и как далеко еще до Новой Зеландии. Скукота да и только. Прав мой главный учитель Гиппократ: “Страшно не утомление, страшно переутомление”. И вообще все, что сверх нормы если не страшно, то скучно. Тот же Гиппократ свои лекции о диетологии начинал с того, как опасно переедание. Не случайно же один из его римских почитателей написал на надгробии стодвенадцатилетнего человека мудрые слова: “Этот человек никогда не переедал”. Однако исследователи человеческого тела и души считают, что страшнее всего примирение со скукой. Хотя считается, что и она нужна человеку. Тут дело в мере. И если уж монотонность и однообразие начинают одолевать тебя, то нужен взрыв. Какая-то сшибка. Скажем, такая, как весть о том, что у Ваагна нашего Матевосяна родился сын. Да, да! Это то, что нам надо, и не только для молодого папаши, но и для всего экипажа. Я знал, что вот-вот придет эта добрая весть. Даже был уверен, что первым узнаю я. Весь экипаж знал, когда примерно произойдет чудо. Заранее знали и о том, что родится мальчик и что назовут его Гайком. Так назовут не в честь кого-то в роду, а потому, что нет такого имени ни у кого из близких родственников. Словом, есть повод для разрядки, даже для стопки тутовки.

…Давно я думал вернуться к портретам членов экипажа, которые за эти годы повзрослели, стали опытнее, мудрее. Они стали роднее друг для друга. Однако я далек от мысли стать этаким биографом. Речь только о штрихах к портрету. Подолгу наблюдаю за ребятами. Запишу то строчку, то одно слово. Ищу и нахожу только прекрасные качества, которые есть у каждого. И не чувствую никакой кабалы со стороны реализма или “дагерротипии”. Я хорошо понимаю, что все, что делалось на “Киликии”, все, что делается на “Армении”, происходит впервые в национальной истории… И еще: эти ребята не раз довольно близко и реально смотрели смерти в глаза. И все они осознавали степень ответственности перед развевающимся на армянском судне армянским флагом. Вот и пишу я свою правду. Да, есть такое понятие — “своя правда”, о которой говорил варпет Сарьян. Я обнародовал его слова полвека назад: “Надо относиться осторожно и с пониманием к “вранью” художников. Ибо “врать” — это не значит говорить неправду. Это значит не быть натуралистом, что является хуже любой неправды. Фантазируйте сколько угодно. Фантазируйте, но говорите правду, вернее, врите так, чтобы не навредить правде, чтобы не задеть ее даже мизинцем…”
Я совсем не фантазирую, когда рассказываю о наших моряках. Надобности в этом нет. Я просто не фотографирую. Я рисую, пишу. Люблю и уважаю. Ценю. Повторяю: ищу и нахожу прекрасные черты. Обхожу стороной, не замечаю отрицательные черты, которых у меня самого с лихвой. К портрету Ваагна, например, невозможно ничего прибавить, даже по-сарьяновски невозможно “врать”. Он какой-то весь на виду. Прост как христианский крест. Никогда не забуду его глаза, которыми он чуть не “утопил” меня. С крутого берега я спускался в лодку, которую он придерживал, прижавшись к стенке. Не успел я поставить ногу на корму, как лодка резко отошла, и я оказался в море. Об этом я писал в книге “Киликия” — путь к океану”. Вспоминаю, чтобы рассказать не о том, как я шлепнулся в воду, или как, вынырнув, причитал: “Сотовые телефоны! Сотовые телефоны!” (Вопрос о телефонах был самым главным, ибо соленая вода — это смерть для любой электроники.) Но тогда в глазах Ваагна я увидел другое. Нечто большее, чем испуг за мою жизнь. Ваагн, может, знал, что, по большому счету, виноват я. Мне надо было убедиться, что корма привязана к стенке. У Ваагна в глазах, вообще на лице, во всем его облике я обнаружил действительно не испуг, не страх, а какое-то осязаемое беспокойство за собственную гордость. Не гордыню, столь часто критикуемую Библией, а гордость и достоинство.
Я хорошо понимал, что с ним происходило в эти, казалось, тревожные, но все же окрашенные юмором минуты. Ваагн тогда был новеньким на “Киликии”. Всего лишь неделю находился в пути. Только вышли из Венеции, точнее — отчалили от причала острова святого Лазаря. Так что Ваагн еще не успел никак проявить себя. И вдруг попал как кур в ощип. А он, как вскоре мы узнали, моряк от Бога, яхтсмен от… Севана. Как и его закадычный друг Мушег Барсегян, он чемпион Армении по парусному спорту. Ваагн родился, чтобы плавать на чем угодно (доска, яхта, лодка весельная, лодка моторная и все такое прочее), только бы плавать. Так что у этого парня была своя гордость, свое достоинство, чисто профессиональное и мужское.
Большеглазый, с гагаринской улыбкой (в свое время сравнение такое было очень модным), быстроногий крепыш. Но на вид хрупкий какой-то, нежный. Очень скоро экипаж понял, что имеет дело с настоящим морским волком. Помнится, я все следил, когда даст парню оценку капитан-наставник Самвел Карапетян. Он ведь редко когда бывал доволен кем-то. Все ждал, когда он выскажется. Жадный на похвалу, он выдал о Ваагне: “Талант многогранный”.
— Ваагн, — начал я, — я с Мушегом уже говорил об этом… Так вот, я о дипломе физкультинститута.
— Он мне об этом говорил, но я не знал, что и меня спросите, иначе подумал бы.
— А ты с ходу. Без подготовки. Экспромтом.
— Я не знаю, что диплом мне даст, имею в виду кусок хлеба. Не знаю, что сказал Мушег. Но скажу, что я стал другим.
— Мушег говорил примерно то же самое. А ты скажи конкретно…
— Нет, я серьезно. Вот стал другим, и все. Многое вокруг воспринимаю по-другому.
— Я уже не гожусь для больших нагрузок. Тут и годы, и недуги, и чувство ответственности. Но постоянно думаю о новых кругосветках для “Армении” и новых маршрутах, в том числе и об одиночном плавании. Вот я готов начать организацию армянской одиночной кругосветки. Ты готов совершить кругосветку?
— Я не знаю, что ответить… Сейчас у меня все мысли в Севане, где вот-вот родится мой сын. Конечно, когда-нибудь хотел бы. Но я знаю и другое: по такому маршруту, по которому мы сейчас идем, никто никогда не сможет пойти.
— А как ты хочешь совершить кругосветку без знания английского?
— Во-первых, уже немного калякаю, во-вторых, к тому времени постараюсь выучить, в-третьих, я пройду вокруг света без остановки, без захода в какой-либо порт, — и Ваагн расхохотался на весь Тихий океан от своей неожиданной дерзости.
Так уж вышло, что во время той беседы на палубе оба мы были одеты в тельняшки-полурукавки. Я вдруг подумал, что Ваагна почти всегда видел или в тельняшке, или в другой “официальной” форме, которую носил весь экипаж. Собственно, я уже пять лет на море вижу его в тельняшках. И вдруг вспомнил, каким он выглядел непохожим на себя в день свадьбы. В розоватом костюме с цветастым галстуком, с цветком в нагрудном кармане. Он не похож на шустрого, подвижного, прыгучего моряка. В этом, казалось, неестественном облике было, тем не менее, так много естественного. В конце концов, свадьба — это не только праздник, но и театр со своими условностями, где заглавные роли играют жених и невеста, а остальные разделяют их счастье, осознавая, что с высоты этого богоугодного обряда видно будущее в образе ребенка.
…И вот родился Гайк, и на “Армении” стало одним отцом больше. Так что нам не до скуки. И спросил я тогда Ваагна: “Одолевает ли тебя скука? Часто скучаешь?” Он ответил тихо, не скрывая стеснения: “Вроде бы некогда скучать, но скука действительно часто одолевает”.
Собственно, не такая уж плохая штука эта скука. Она ведь бывает и при бурном, страстном и желанном времяпрепровождении. Как известно, в далекой древности философы изучали эту самую скуку. Оказалось, без нее никак нельзя. Неповторимый поэт, хулиган, король посланий, любитель парадоксов, вечный оппозиционер и вечно опальный философ советовал не бояться скуки и утверждал, что даже “слишком горячая и пылкая любовь нагоняет в конце концов скуку”. В другом месте он уже добавил, что человек не скучает и не устает только тогда, когда идет к своей цели.

СЛАДОСТИ ОТ “КЕНДИ” И ГРУША ЗА 280 ДОЛЛАРОВ

Тот драматический случай на острове Пасхи я вспоминаю очень часто. Думаю, Бог спас ребят, давая нам понять, что надо быть и умнее, и предусмотрительнее. Ведь это не цунами и не торнадо, которые застигают врасплох, и вроде никого не обвинишь. Да, мотор может заглохнуть в любое время и в самый неподходящий момент. Меня как начальника экспедиции не оправдывает даже то, что несколько раз собирались было приобрести новый мотор, но, видать, не слишком настойчиво. Единственное утешение в том, что все обошлось — как говорится, нет худа без добра. В Сиднее мотор достали. Новый. Японский. И не только мотор, но и все, что нужно для резиновой лодки.
Здесь я не могу не сказать о том, что вряд ли сумел бы оперативно добраться до Сиднея, если бы не Ральф Йирикян. Дорого обошлась мне эта изнурительная поездка да еще с гипсовой лонгетой на ноге из-за трещины и разрыва связки. Ведь надо было с острова Пасхи, напоминаю, вернуться на восток Чили, оттуда пересесть на другой самолет и вернуться назад на запад. На вторые сутки долететь до Новой Зеландии и оттуда в Сидней. Вылетел первого марта и приземлился в Сиднее третьего марта. Потерял целые сутки. Так всегда бывает, когда пересекаешь 180-градусный меридиан. Ничего, на обратном пути наверстаю потерянный день.
…Вот уже несколько лет сначала на “Киликии” и теперь на “Армении” у нас самым ходовым товаром считается сладкая продукция, которой всегда обеспечивал наш друг Грант Варданян. Это конфеты, печенье, словом, то, что называется гостинцами. Конечно, весь экипаж с удовольствием пьет чай, вспоминая добрым словом Гранта, но гостинцы эти нас спасают в другом. Мы угощаем армянских и не только армянских детей, зная, что они и их родители с восторгом узнают о том, что сладости армянские, из Армении. И вот гостинцы у нас кончились. Правда, мы не очень переживали, ибо до Австралии вряд ли встретим маленьких соотечественников. А в Новой Зеландии, знаю точно, таковых нет. Большинство обосновалось там в середине девяностых, и тогда у всех были дети. Даже открыли для них воскресную армянскую школу. Но дети повзрослели, школа автоматически закрылась. Словом, конфеты нам не очень-то нужны будут. Связался с нашим “сладким” другом, рассказал о ситуации. В итоге опять же помогли друзья, и “сладкий” груз был отправлен в Сидней самому подвижному, самому веселому, самому голосистому, без пяти минут восьмидесятилетнему армянину Австралии Акопу Аболакяну. А это значит, что армянские дети Австралии обязательно полакомятся грантовскими сладостями.
…Итак, в Сиднее нас ждут два японских подвесных мотора на выбор и на радость Гайка Бадаляна и Ваагна Матевосяна (первый все время ремонтирует, второй все время водит “Малую Армению” и топит пассажиров). Повстречался в этом хорошо мне знакомом городе со старыми друзьями, о которых я расскажу, когда “Армения” причалит в Сиднее. Полетел в Мельбурн, где из аэропорта повезли меня к олимпийскому стадиону. В свое время я основательно исследовал историю олимпийских игр и даже написал документальную повесть “Звонкое эхо легенд”, которая печаталась в “Камчатском комсомольце” накануне олимпийских игр в Токио (1964). Стало быть, неплохо владею темой. А пока мне прежде всего хотелось увидеть ту знаменитую мраморную доску, на которой золотом выведены имена Альберта Азаряна и Владимира Енгибаряна. Увидел. Прослезился. Позвонил в Ереван. Узнав о том, откуда я звоню и зачем туда прибыл, Альберт тоже, наверное, прослезился.

После Мельбурна я полетел в Новую Зеландию навстречу “Армении”. В Оклендском аэропорту стюардессы, обратив внимание на мою сверкающую белизной лонгету, тотчас вызвали коляску. Умницы, а не стюардессы. Вез меня добрый малый целый километр, все время справляясь, как я себя чувствую. Он не успевал открыть рот, а я уже говорил “о кей”. Наконец, паспортный контроль. “Каким вы владеете языком?” И тут же протянули анкету на русском, извинившись, что нет на армянском. Я стандартным “нет” ответил на два десятка вопросов о том, что не ввожу оружие, взрывчатые вещества, ядохимикаты, жидкости, а также хлеб, фрукты, растения, цветы, семена, продукты питания.
“Паспортник” меня поблагодарил, а я назвал его хорошим человеком. И мы разошлись. Мой добрый новозеландец повез меня дальше — в багажное отделение, совершенно безлюдное. В углу сиротливо торчали мой чемодан с книгами и рюкзак. После этого началась тщательная проверка. Специальная служба. Пошли вопросы о том, есть ли у меня продукты питания. “Нет”, — отвечаю бодро, вспоминая, как в Мельбурне провожавший меня дашнакский лидер Пайлак Аламян сказал, что в самолете в течение трех часов полета кормить не будут, и предложил заморить червячка. Я гордо отказался. Тогда он посоветовал взять с собой хотя бы фрукты. Я засмеялся, потому что в сумке с пишущей машинкой, которую всю жизнь тащу с собой, уже были один банан, одна груша и одно яблоко. Нас действительно не кормили. Где-то в середине пути я съел яблоко и банан. А о груше забыл.
Это был несусветный диалог между обвиняемым и обвинителями. Я собственноручно написал, что не везу фрукты. А у меня нашли злосчастную грушу. Все. Оказалось, если даже мир перевернется, если даже наступит конец света, надо соблюдать закон. Я не возмущаюсь и ловлю себя на том, что мне все это нравится. Суров закон, но таков закон. Закон так просто не принимается. Мало того, вскоре узнаю, какой вред и какой ущерб нанесли Новой Зеландии привезенные кем-то когда-то семена, фрукты, продукты. Какая началась сельскохозэпидемия, переросшая в пандемию. Так что все и впрямь очень серьезно. И даже поучительно. Вот бы и у нас установить такой закон в аэропорту Звартноц. Что же касается меня, то был составлен акт с капитально написанным текстом о содеянном мной. О том, что я оштрафован на четыреста новозеландских долларов (280 долларов США). И в конце помилование ввиду того, что я действительно ничего не знал и что это впервые. Я подумал было: зачем вся эта бюрократическая тягомотина и зачем вообще составлять огромный акт, если все равно милуют, очевидно, из уважения к моей седой бороде. Оказалось, думал слишком примитивно. У меня-то на руках копия акта. А оригинал будет вечно находиться в компьютере этой очень важной для страны службы. Так что если я когда-нибудь занесу в кармане хотя бы зернышко риса, а тем более целую грушу, то беды не миновать. Кстати, грушу ту конфисковали. Скажу для утешения: она представляла ужасно невкусный сорт.
Встретили меня несколько армян. Я знал имена всех, но никого в лицо. Каждый называл свое имя, я — фамилию. Но вот запнулся на одном имени. Назвался Аликом, а я такого не знал. Оказалось, он Алексан. Алексан Григорян передал мне интернет-записку от Арика. Начали читать — и как обухом по голове. Встречающие чувствовали, что произошло что-то страшное. Текст на русском. О его содержании знал только Алик. Однако и он, судя по всему, не очень догадывался, что происходит на судне. Он понятия не имел, что такое скорость ветра 60 узлов. Это больше классического урагана. Арик уточнил и то, что по прогнозу ураган в своем максимуме настигнет “Армению” через три дня. Решили резко менять курс. Узнал и о том, что первым обнаружил неладное Гайк Бадалян, просматривая файл в компьютере. В следующий раз я опишу не только страшный циклон, на пути которого оказалась крохотная армянская яхта, но и набросаю портрет Гайка Бадаляна.

ЦИКЛОН ОТ ФИДЖИ

Наверняка никаких слез не было бы, если бы мы обошли стороной Новую Зеландию. Сколько таких вот знакомых географических названий, едва не касаясь правым или левым бортом, “Армения” оставляла за кормой! И ничего, не тужили. Ведь могли бы мы, скажем, после Мар-Дел-Платы взять восточнее, добраться до Фолклендских или Мальвинских островов. Тем более что к встрече с ними капитально готовились. Узнал даже о том, что первое название “Фолклендские острова” было дано в 1690 году английским мореплавателем Джоном Стронгом в честь его патрона, виконта Фолклендского, а второе — “Мальвинские” — в 1764-м дано было французом Луи Антуаном де Бугенвилем, который в связи с тем, что первыми поселенцами островов были рыбаки с французского острова Сен-Мало, назвал их Мальвинскими.
Но куда интереснее другое. Было время, когда острова эти просто пухли от богатства. Это очень интересная история и связана она с Золотой калифорнийской лихорадкой 1848 года. Тогда на Фолклендских-Мальвинских островах, в частности в порту Стенли, насчитывалось всего восемь судов. И вдруг в течение года число это выросло в сто раз. Порт Стенли стал перевалочным пунктом, ибо здесь денно и нощно проводились судоремонтные работы. Тысячи судов перебирались в Калифорнию исключительно через мыс Горн и останавливались в Стенли. Однако островитяне богатели лишь до 1914 года — до открытия Панамского канала. Набрал я много интересных историй, но рассказывать о них имело бы смысл, если б посетили острова, если там были б армяне. Сегодня вряд ли там живет хоть один земляк. Да и после войны между Англией и Аргентиной в 1982 году там всего-то проживает три тысячи человек, из которых две тысячи — в Стенли. И тем не менее очень хотелось бы посетить эти острова. Но здравый смысл победил. На Канарском архипелаге нет армян, но посетили острова Лас-Пальмас: во-первых, потому, что он был прямо на маршруте, а во-вторых, и самое главное — там есть армянская Гама-Абсерватория. Остров же Барбадос мы не обошли не только потому, что это и история мореплавания, и место финиша для тех, кто ставит перед собой цель пересечь Атлантический океан.
Именно на Барбадосе мы отметили первую, так сказать, океанскую победу армянского мореплавания — впервые в нашей истории пересекли Атлантический океан. И вот теперь Новая Зеландия. Обошли б мы его, мир бы, конечно, не перевернулся. Да и у нас ничего такого не произошло бы. Быстрее дошли бы до Австралии. И вот от одной только этой мысли мурашки ползут по коже. Теперь это уже невозможно представить, чтобы из нашей жизни вдруг исключили и встречи с соотечественниками, и встречу с самой страной, так похожей и непохожей на мою вулканическую и гейзерную Камчатку.

…Еще задолго до начала путешествия у меня был почти весь список армян, живущих в Новой Зеландии. И среди них Эдуард Барунакович Капутикян. Не думаю, что и отчество, и фамилия Эдуарда такие уж распространенные. Это Сильва Капутикян сделала их громкими. Что же касается имени, так чуть ли не половина женщин спюрка названа так в ее честь. Попробовал позвонить Араику Ширазу, но связи не было. Вот и сразу после приземления в Окленде спросил у встречавших об Эдуарде. Заговорили хором. Подчеркнули родственные связи с Сильвой. Узнал, что Эдуард на следующий день вылетает в Тбилиси. Там престарелая мать упала и не избежала извечной драмы стариков — перелома шейки бедра. Так что первым делом встретился с Эдуардом.
О встречах с общиной, о Новой Зеландии вообще расскажу, как только прибудут ребята. А пока два слова о родственнике Сильвы Капутикян. Высокий, стройный. Лет пятидесяти пяти-шестидесяти. “Родился и вырос в Тбилиси”, — сказал он.
— Мой дед Ованес Капутикян был родным братом Сильвиного отца, — начал Эдуард…
К образу Сильвы я часто возвращался во время плавания. Когда пришла весть о ее кончине, я написал прощальное слово на борту “Киликии”. Я вновь вернусь к ней — уж очень звонко звучит, скажем по-газетному, информация о том, что в Новой Зеландии русскоязычные жители по очереди читают сборники стихов Сильвы.

…Итак, Гайк Бадалян. Но вначале было слово, которое прислал мне Армен Назарян: “Ожидается большой тропический циклон диаметром более тысячи миль. Скорость — в эпицентре до 60 узлов”. Приведу куски из очередных его сообщений: “Диаметр расширяется до 1400 миль”. “Зародился циклон на северо-востоке острова Фиджи”. Это севернее Новой Зеландии. Самое страшное то, что “Армения” может оказаться в центре этого циклона. Забегая вперед, скажу — беду упредили. Однако самое важное — первым поймать циклон за хвост. А все потому, что помимо обязательной информации, поступающей от службы прогнозов армянского Гидромета, Армен и Гайк регулярно просматривают файл с картой предлагаемой глобальной морской системой. Эта мощная сеть дает самую свежую информацию, особенно о ветре по всему миру. Это совершенно бесплатный сервис. Ведь речь идет о жизни и смерти. Система эта выдает высокоточный прогноз каждые шесть часов и на семь суток вперед. Словом, благодаря Гайку вовремя стало известно, откуда и куда идет циклон и с какой скоростью. А когда все известно, нужно всего лишь иметь на борту такого капитана, как Самвел Карапетян, для которого все остальное — дело опыта и техники. Вот они и приняли решение изменить курс — пойти на северо-восток, потом через день повернуть на восток, а затем взять курс на Окленд.
Но у истоков драмы, повторяю, стоял Гайк. Поговорим о нем. Снова напомню, что он племянник Мгера Мкртчяна, что Фрунзик очень любил Гайка за то, что он такой, какой есть: тихий и взрывной, спокойный и вспыльчивый, внимательный и рассеянный, наивный и смышленый, лирик и техник, душа чистая и широкая, отзывчивый и ненавидящий ябедников. В жилах течет толика грузинской крови, а потому ему близок не только Нарекаци со своим “Не дай Бог идти и не дойти”, но и Руставели со своим “Что ты спрятал, то пропало, Что ты отдал, то твое”. К десяти его судовым ролям прибавилась еще одна. Он ответственный за прогноз погоды. Конечно, за прогноз погоды может быть ответствен только Бог, но, думаю, Господь простит, ибо поймет нас. У меня в мыслях есть еще одна судовая роль для Гайка.
Устроились для традиционной беседы, и Гайк неожиданно начал сам.
— А я знаю, какой будет первый вопрос: об одиночном плавании и о маршруте следующей армянской кругосветки…
— А вот и нет. Как раз наоборот.
— В каком смысле наоборот?
— В прямом. Каким ты видишь окончание нашего маршрута? Ведь пока плаваем, мир рушится на наших глазах. Прибыли в Чили, и там шахтеры чуть не все погибли. Повернули к Новой Зеландии — страшное землетрясение. Пойдем к Австралии — полматерика затопило наводнением. Но это стихия. А что творится на финише нашего пути. Бурлит Йемен, кошмар, что делается в Судане и пиратском Сомали, там на севере Красного моря — Египет и далее — Израиль, Ливан. Что бы ты посоветовал?
— От берегов Индии прямо на юг Африки и…
— И, огибая мыс Доброй Надежды, пойдем против течения и доберемся до Гибралтара через десять лет.
— К тому времени, думаю, все наладится, — Гайк пытался успокоить меня, — Что касается будущего одиночного армянского плавания, то, думаю, все равно вы организуете. Так что надо готовить кандидатуру.
— Согласен. И последнее. Мы повидали много стран. Было много встреч. Что общее ты увидел?
— Еще на “Киликии” я обратил внимание, что как-то по-разному мы понимаем понятие “достоинство”. У меня такое впечатление, что, говоря о достоинстве, мы имеем в виду только его моральную сторону. А вот в других странах — не в бывших советских, конечно — речь идет о достоинстве экономическом, без которого, наверное, не может быть вообще никакого другого достоинства…
Вот оно как… Ну что ж, скоро вырастет крошка Верочка Бадалян. Прочтет эти строки и будет гордиться своим папой.
Тихий океан
Новая Зеландия