Роберт Элибекян. Путь к себе

Архив 201121/04/2011

Сегодня замечательному художнику Роберту ЭЛИБЕКЯНУ исполняется 70 лет. В таких случаях часто говорят: мол, не верится, невозможно… Скажем и мы: не верится. Прежде всего потому, что его искусство по-прежнему свежо, оно, как и все годы творчества, источает положительную энергию.
Он переехал в Ереван двадцатилетним и стал осваивать историческую родину. Врастал в нее после Тифлиса.

Писал нежные, глубоко чувственные портреты и картины на тему театра и карнавалов. Очень красивые и вполне безмятежные. Беспроблемные. Но менялись времена и, естественно, менялось его искусство. Стало ясно, что в лице Роберта армянская культура обрела блестящего живописца, а потом и сценографа. Вскоре органично вписался в небольшую группу молодых художников, кардинально изменивших покойное течение национального art-а, вдохнувших в него новую жизнь. На события они реагировали не прямо, а опосредованно. Сказать, что со временем Роберт Элибекян покончил со своим “театром”, было бы неверно. Просто он стал иным, подчас яростным, гневным, даже тревожным… Тем не менее он остался блестящим, виртуозным, красочным художником. Знаковым для армянской культуры.
Карэн МИКАЭЛЯН

“…Время для меня — понятие неощутимое, цифрами его невозможно отмерить. Время — это и вчера, и сегодня, и завтра. Мистическая штука. Я иногда заглядываю в будущее, представляю себя в будущем — какой я буду, какие будут мои работы. Время имеет и обратную сторону: хочется познать свои истоки, откуда мы пришли, вся наша семья. Материнская сторона — Карс, Эрзрум. Отцовская — из арцахского Хачена, там была жесточайшая засуха, и они перебрались в Грузию, основали городок Дагет-Хачен, а в конце XIX века дед Арутюн обосновался в Тифлисе. Так что, говоря о времени, я не могу не вспоминать. Время имеет и радости, и боль. Они сливаются. Я вспоминаю рассказы бабушки Сирануш. Их было пять сестер. Она спаслась каким-то чудесным образом, а остальных сожгли турки. Все свое детство я помню, как она утирала слезы фартуком, когда все это вспоминала.
Воспоминания, конечно же, отразились в моих работах. Иначе и быть не могло. Например, цикл “Джуга”, большая картина “Памяти родителей”. Но не обязательно буквально передать какой-то факт — важно передать настроение, экспрессию. Часто это происходит подсознательно. Только потом понимаешь, откуда все появилось.
Обращая взор назад, думаю, как это я смог замкнуться в своем мире, как черепаха в панцире. Я выдумал для себя свой мир и замкнулся в нем. Отошел от всего того, что было тогда “актуально”. В творчестве ведь важно найти свои формы, свой угол зрения. Мы были на окраине империи, и нам не очень мешали. Но вот создалась некая благодатная почва и появился в 1972 году Музей современного искусства — бастион нашей свободы.
…Помудрел ли я как художник? Не знаю. Надо прожить очень долго, Чтобы суметь себя оценить. Но одно могу сказать: если в течение дня хотя бы на несколько минут приходит озарение, я очень этому бываю рад. Искусство — это груз временных пластов. Даже наш далекий пращур — тот, что выбивал рисунки на камне — и тот нес в себе какие-то предыдущие пласты. А что тогда о нас говорить? За нами прямо нагромождения генетической, исторической, культурной, обычной житейской памяти. Поэтому так важно зафиксировать ее и оправдать существование Художника и Искусства.
А глубина мышления и глубина творчества от возраста не зависят. Это аксиома. Могу сказать, что с возрастом отточил мастерство, набрал опыт. Может, свободу мышления. Хотя, признаюсь, свободно мыслил я всегда. Человек весь рождается свободным. Да и вообще художник более свободен, чем другие творческие люди. Он сам по себе.
Главное — ежедневная работа вопреки всему — настроению, погоде, политической ситуации. Я делаю маленькие вещи — акварели, рисунки — постепенно появляется некая новая работа. Для меня это мучительно-радостный процесс. Он не прерывается. Даже ночью. Кисть в руке — не начало и не конец. Процесс идет беспрерывно.
…Очень хочу вновь поработать в театре, оформить спектакль… В 1968-69 гг. мне с Минасом предложили оформить балет Эдгара Ованесяна “Антуни”. Мы работали девять месяцев и получили гонорар: я — 400 рублей за костюмы, Минас — 900 за оформление.
Не знаю, почему сегодня наши театры не приглашают к себе ярких, в том числе молодых художников. Как когда-то Евгений Чанга пригласил Минаса, меня, Арто Чакмакчяна. Мы ведь были совсем молодые. Кстати, в искусстве я не признаю возраста. Молодые, старые — причем возраст? Главное — быть художником. Так вот, художник в театре — половина дела. В любом театре любой страны. У меня появилась новая концепция: пусть лучше спектакль провалится, чем серый спектакль будет идти сезоны подряд.
С годами я стал консервативным в лучшем смысле этого слова. Я бы назвал это музейным консерватизмом. В искусстве, по мне, не существует старого-нового. Есть искусство — и все. Если талантливо сделано, неважно, III век до н.э., или XIX, или XXI век. Профессионализм, ремесло — вот что главное. Серость — катастрофа для искусства. Штиль на море не единственная форма его существования. Буря, шторм, молния, гром, ливень — все должно быть.
То, что сегодня делают молодые художники, — факт. Но хотелось бы, чтобы это стало и фактом искусства. Процесс должен продолжаться. Я считаю, очень важен самоконтроль, взыскательность. Сегодня зритель совершенно другой. Он хорошо информирован, ереванская художественная жизнь бурлит, все как на ладони. Так что каждый сам должен определять, что показывать, а что нет, что делать. Я не выношу, когда художник всеми правдами-неправдами старается пролезть в искусство. Не обязательно часто выставляться и мелькать по телевизору.
Очень сожалею, но взлет, который был у нас в начале 60-х, пока не повторился. Такое тогда было время. Мы не хотели специально удивлять — так получилось. Несмотря на то что мы жили в закрытой стране, мы отлично знали, кто наши предшественники: Якулов, Сарьян, маэстро Кочар. Взлет в культуре был всеобщим. Когда бывает Ренессанс, он бывает во всех областях. И люди были духовнее. А ведь казалось, все закрыто железным занавесом. Но прорвались, преодолели.
Рубеж? Да. Я не лукавлю. И работаю. Это великое счастье. Самое ценное в творце — быть похожим на самого себя. Внести маленькую лепту, но свою. Оставить след.
* * *
Роберт Элибекян не только уже оставил след в панораме армянской культуры, но также стал национальным достоянием. Об этом можно сказать совершенно не таясь. Кто не согласен — это его проблема.