Прощальная исповедь ди-джея RED

Архив 201104/06/2011

На одном из литературных сайтов большой популярностью пользуются воспоминания Валерия МЯЛО, который много лет прожил в Ереване. В армянской столице он рос и формировался как личность, здесь он стал знаменит как ди-джей Красный, или RED. Валерий вместе со всеми ереванцами пережил холод и темень 90-х, ту лихую годину испытаний, когда расшатывалось, раскалывалось все общество.

 

Когда рушились семьи, когда родные люди вдруг в одночасье становились врагами, когда через свободные границы ринулся поток эмигрантов новой волны. Валерий выдержал нешуточные испытания, но уехал из своего Еревана только по воле семейных обстоятельств. Нехотя. Тем не менее, несмотря ни на что, он сохранил к Еревану, как он пишет, родному городу, самые теплые человеческие чувства. Вернувшись после долгой разлуки, он рассказывает о Ереване с нежной любовью и трепетной чувственной ностальгией… Сегодня Валерий Мяло, “Король советских дискотек”, живет в Москве, он — свободный ди-джей.
…Я стоял перед домом в нескольких метрах и последний раз смотрел на его окна, в которых отражался величавый Арарат. Раньше, когда я жил в нем, я смотрел на великую гору из его окон, любуясь блестящей вершиной, а сегодня я видел в них лишь его отражение. Больше я его никогда не увижу, ни его, ни отражения, ни своего дома.
Я покидаю “начало начал” и, вспомнив эти слова, мне сделалось еще грустнее. Сюда я приехал мальчишкой, здесь жил, учился, рос, влюблялся, ди-джеил. Здесь умерла моя бабушка, родилась моя Кристина, а недавно умер отец, некогда молодым лейтенантом привезший нас сюда, к подножию Библейской горы. А сейчас наступило время мне покинуть эти места. “Все течет, все меняется”, — скажет праведник, и я соглашусь с ним, но лишь только ДОМ — не меняется, он остается быть домом, стабильным и вечным, как гора. Дом — это не только четыре стены и крыша, это все, что есть у человека и в первую очередь его душа, душа его семьи, его жизни.
Без опоры трудно жить, а без дома еще труднее. У меня его уже нет. Родная мать, лишив меня опоры, продала дом местному новоармянину. Простит ли ей бог? Не знаю я, — никогда! Я стоял, и слезы навернулись на моих глазах. Мне было неудобно показывать свою слабость, так как я знал, что на меня сейчас смотрят из окон дома многие жильцы и соседи, которые знают причину моего стояния перед ним: я прощался со своим домом, уезжая навсегда. Многие из них еще за несколько дней до отъезда приходили прощаться со мной. Заходили, садились, смотрели по сторонам, заглядывали в глаза и, качая головой, что-то спрашивали, потом вставали и, протягивая руки, пожимали мою, трясли, что-то говорили утешительное на прощанье и уходили. Точно как на поминках. С каждым приходом и уходом соседей или друзей я дарил им на прощанье и на память свои любимые сердцу вещицы: статуэтки, книги, безделушки. Они были уже мне не нужны. Жители окружающих домов знали, что их сосед — тот, кто был диск-жокеем в “молодежке”, то бишь “русским из кукурузы” — и его мать покидают их навсегда.
Сыну друга Петроса, который в семидесятых делал со мной “Диско”, я подарил свою электрогитару-бас, память моей юности и увлечения рок-н-роллом, сделанную собственноручно. На ней я играл в ансамбле не одну вечеринку вместе с закадычным другом Рафиком, который умер совсем недавно. До сих пор поверить не могу, что его нет.
Когда приехал полубольной Акоп с женой, все инструменты, оставшиеся запчасти к “Запорожцу” и короткий турецкий ятаган, откопанный мной где-то недалеко от границы еще в школьные годы, я оставил ему. Везти оружие через границу нельзя, но я беру с собой только личный кортик отца. На него тоже нет разрешения, но я его сын и это мой личный аргумент на разрешение.
Эдику, приятелю-фотолюбителю, так и оставшемуся бобылем, я отдал все коллекции журнала Чехословацкого “фото-ревю” и “Китайское фото” и небольшой кинопрожектор “беби”.
С каждой такой вещицей, которую дарил, я чувствовал себя все хуже и хуже.
Я оставил дома только икону, старую и потертую, подарок моего приятеля Юры, который был завсегдатаем почти всех моих тогдашних дискотек. Она долго охраняла мой дом, который десять лет стоял закрытым после того, как Армения стала самостоятельным государством, и я покинул ее вслед за ушедшими советскими частями. Сейчас вместо них остались российские базы и русские ребята, дети офицеров, такие же, как и я когда-то, они знакомятся с древней землей Наири, ловят скорпионов и фаланг, наблюдая в бинокли своих отцов, турецкую границу и величавый Арарат …
Я оставил икону, молчаливую свидетельницу моей жизни, так как у иконы тоже должен быть дом, и я завещал ей жить в нем и ждать меня. Я когда-нибудь вернусь сюда снова. “Пусть она охраняет Вас, как охраняла меня”, — говорил я новому хозяину моего дома, молодому армянину, бизнесмену из Дилижана, который никак не мог нарадоваться на свой новый дом, придирчиво рассматривая его.
“Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!” — неожиданно, процитировал он с иронией на лице знаменитое выражение, резанувшее мне слух. Чистый и опрятный с “русским духом” дом он приобрел за ничтожную цену, цену, которая не стоит ни одной моей слезинки. Рана моя еще долго будет кровоточить, а шрамы все равно останутся и будут вечно ныть, напоминая мне о произошедшем.
…Я стоял как вкопанный, мысленно перекрестился, но оторваться от места, где стоял, не смог. Уголком глаза я видел в окне третьего этажа пятиэтажной “хрущевки” стоящего мужчину. Это был Зорик, тот самый “авторитет”, который постоянно трепал мне нервы, завидуя установленному мною гаражу, где я ставил отцовский инвалидский “Запорожец”. Он наверняка знал, почему я сейчас стою здесь, у дома своего, и в последний раз смотрю на его окна.
Удивительно, но именно он первый пришел ко мне домой тогда, когда скончался мой отец и выразил свое соболезнование, пожав мне руку.
А неделей ранее все те, кто смотрел сейчас на меня, были искренне удивлены происходящим в нашей русской квартире: через ее распахнутые окна доносились бархатно-заунывные звуки всеми любимого дудука. Это известный музыкант-дудукист Лалик играл мелодии в честь памяти моего отца, русского офицера, покоившегося теперь в армянской земле.
Мать сидела за столом, на котором стоял портрет отца, и в задумчивости слушала плавные и мелодичные звуки, которые, заполнив всю квартиру, вылетали через открытые окна на тихий и темный двор, на котором по вечерам собирались жильцы нашего и соседских домов в поисках вечерней прохлады. Было тихо и минорно — ностальгический звук дудука звучал далеко-далеко за пределами двора, заставляя все окружающее прислушаться и замолкнуть. А дудук все плакал и плакал, взывая к памяти, напрягая душу, сжимая сердце. Друзья-приятели дудукиста сидели недалеко от него на диване и тоже молча слушали бархатное звучание абрикосовой дудочки. Уверен, что никто и никогда не сможет проронить ни слова, когда звучит дудук. Это понятно любому, кто понимает голос сердца. Я тоже молчал и только пил абрикосовую водку, прелесть, которую мы принесли с собой, возвращаясь после посещения могилы отца.
Перед каждым исполнением мелодии варпет Лалик брал рюмку ароматной водки и, произнеся тост, выпивал ее сразу. Потом не закусывая, смочив тростяной мундштук инструмента губами, словно целуя свою любимицу, он начинал играть вновь. Мы тоже пили и продолжали слушать дудукиста…
Играть на незамысловатой дудочке довольно сложно, так как ее мундштук имеет двойную трость и необходима большая практика владения игры на ней. Мне вспоминались эпизоды из моего детства, когда, покинув Россию и вступив на землю Армении, я впервые увидел выступление трио дудукистов. С завораживающим вниманием и страхом я наблюдал за играющими музыкантами, переживая, что их надутым потным щекам трудно и больно дуть, и они вот-вот могут лопнуть от натуги…
С Сергеем Карапетяном, прозванным в народе “Лаликом”, я познакомился совершенно случайно, когда вместе с матерью прилетел в родной Ереван из Москвы. Трагическая для меня миссия по поводу продажи дома, против которой я не мог более противиться, так как инициатором продажи была моя мать, удивительным образом пришлась в дни празднеств 1700-летия христианства в Армении и десятилетнего юбилея Дня независимости республики, к которому я имел непосредственное отношение. Судьбоносный микс событий брал свое начало еще десять лет назад, когда я покинул отчий дом в поисках лучшей доли.
За полгода до отъезда, обалдев от американского фильма “Гладиатор” со звучавшим в нем дудуком, ставшим теперь популярным инструментом во всем мире, я решил попробовать записать собственную DJ-версию с использованием уникального звучания. В основе версии лежало нескольких запомнившихся армянских тем, которые мне хотелось переложить в транскрипции современных танцевальных ритмов для возможного их использования в дискотеках.
Покопавшись в своей сохраненной коллекции дисков, я нашел авторскую пластинку Сергея Карапетяна, которую довольно часто, еще в 80-х, крутил в “кукурузной” дискотеке на комсомольских вечеринках и свадьбах, найдя в ней популярные мелодии моей юности. Проигрывая ее на своем “Диско”, смешивая и накладывая подходящие стилевые ритмы из других пластинок посредством микшера, я свел их звуки в единое целое и получил удивительное, совсем новое произведение!
Таким образом, записав несколько микс-композиций на компакт-диск у своего приятеля в студии и взяв с собой “демку”, я задался целью провести его презентацию в клубах города и конечно в родной “кукурузе”. Мне очень хотелось напомнить новоармянским клабберам, что “рус-кукуруз, ави тутуз”, он же первый диск-жокей “молодежки” и всей страны Советов по кличке “Красный” — жив, здоров, “миксует” музыку, и намерен еще всем показать “кузькину мать”.

Прилетев с матерью в солнечный город, на следующий день я с нетерпением отправился прогуляться по родным местам: прошвырнуться по проспекту Ленина, который теперь стал именоваться именем Месропа Маштоца, постоять на остановке у крытого рынка, что напротив здания со спортивным магазином, где жил с Татьяной, обойти здание оперного театра, у стен которого когда-то проходили многолюдные митинги Тер-Петросяновцев, голодовки и похороны “фидаинов”, погибших в Карабахе. Проходя мимо института Языка, мне не терпелось взглянуть на его крышу, стараясь увидеть среди выросших за десять лет деревьев черное табло “бегущей строки”, установленное мною в рассвет кооперации, которое так и не было задействовано ввиду нехватки электроэнергии, связанной с развалом страны и отделением Армении. Хотя нет, не совсем так. Просто на некоторое время мне удалось тайно подсоединиться к электропитанию метро и немного “засветиться” им на крыше за государственный счет даже тогда, когда во всем районе отключали свет.
Мне вспомнились холодные и темные ночи того времени, когда силуэт замерзающего города на фоне звездного неба напоминал собой многомиллионные театральные декорации, сравнимыми только в фантастических фильмах Спилберга, а психоделическая музыка Пинк Флойда, звучавшая с крыши института, зловещим эхом разносившаяся по пустынной улице, усиливала состояние тревоги и обреченности у каждого, кто появлялся на ее замерших тротуарах.
Я видел, как сгорбившиеся тени неожиданно замирали, словно застигнутые кем-то врасплох и задирали головы вверх. Там, в ночи, словно из космоса, по небу бежали светящиеся библейские строки, притягивая уставшего от забот мирянина замереть и с удивлением происходящего невольно читать их, читать, пока словесное послание Всевышнего не начинало согревать их сознание, душу, дарить надежды.
Это было потрясающее, незапланированное театрализованное зрелище, автором и режиссером которого была сама жизнь, а люди-тени, то бишь горожане, неописуемыми актерами, хотя и не догадывающимися об этом…
…Но главное, что мне предстояло сделать, это подняться в свою “голубятню”, где в подполье хранился главный флаг новой республики, который я поднимал в ее честь и, убедившись в его сохранности, подумать, как передать шелковый триколор его истинным владельцам. Это я сделаю неделю спустя, посетив мэрию города, с волнением передав в дар руководству сохраненный мною трехцветный символ нового государства.
За чашкой кофе в кабинете нового заместителя мэра города я расскажу ему о славных днях празднеств, о моем участии в нем, подчеркнув, что подобное действо было неординарным и сложным в исполнении предприятием, единичным и неповторимым в СНГ на тот период времени. Заместитель градоначальника был искренне удивлен, узнав, что флаг десять лет хранился в институте Языка, где он работал ранее и удивлен вдвойне, когда услышал о том, что такой же, но российский триколор, поднятый над московским Белым домом в дни, когда Россия объявила себя независимой, хранится во французском банке и застрахован на миллион евро. Я заметил на побледневшем лице начальника промелькнувшую растерянность от услышанного. Видимо, он воспринял рассказанное мной как намек о возможном гонораре или денежном вознаграждении. Но я сделал вид, что не обратил на это внимание, так как совсем не думал торговаться с ним: мой подарок мэрии был искренним, чистосердечным и без всяких намеков на вознаграждение.
…А сейчас, продолжая путь по городу, мне не терпелось спуститься по улице Абовяна вниз, к площади Республики, на которой десять лет назад отмечая первый День независимости, я, русский парень, организатор празднеств, под звуки нового гимна и радостные рукоплескания и возгласы людей поднимал этот флаг на разноцветном монгольфьере в безоблачное небо Еревана. Уверен, не было счастливее человека в этот момент на площади, вспоминающего те далекие, головокружительные дни всенародного ликования.
Итак, сделав “круг почета” по вышеописанным местам, я прошелся около кинотеатра “Россия”, где когда-то проводил крутые дискотеки в баре и, повернув налево, около статуи Грибоедова, мысленно отдав ему честь как русский русскому, по булыжной мостовой поднялся в сторону Дома кино, что напротив памятника Вардану Мамиконяну, где рядом разместился “блошиный рынок”. Именуемый местными жителями красивым словом, — “вернисаж”, он, спонтанно возникший еще в постперестроечные годы, стал местом паломничества приезжих туристов и горожан.
Прохаживаясь между рядами продавцов, вчерашних совковых работяг, интеллигентов, служащих, ставших нищими и теперь торгующих всем, что только можно продать, я наткнулся на лавку, где продавались народные музыкальные инструменты, в том числе и популярный дудук.
И надо же случиться такому: в этой лавке я наткнулся на музыканта по прозвищу Лалик. На того самого Сергея Карапетяна, чьи записи с диска я переработал перед приездом. Он был тоже очень удивлен, увидев во мне не местного жителя, но, услышав, что я свой, расслабился и пригласил меня к себе домой, где мы “расслаблялись” с ним, согласно кавказскому гостеприимству, за богатым столом до позднего вечера, даже забыв прослушать привезенную мной “ демку”. Через несколько дней он все же прослушал мои “миксы” и был очень удивлен: “Я так не записывался, Валера-джан?” Однако он был бесконечно рад услышать себя в новой, современной интерпретации исполняемых мелодий, увидев в этом свое новое творческое рождение.
“В прошлом веке тебя больше слушали, а в этом веке, дорогой Сергей-джан, под твой дудук будут еще и танцевать в дискотеках”, — говорил я ему в паузах между звучащими треками, похлопывая по плечу.

Последующие дни, неоднократно встречаясь с ним, я приглашал старого музыканта в телевизионные передачи, куда меня звали молодежные телеканалы, узнавшие о моем приезде из местной газеты, где была напечатана моя статья о праздновании первого Дня независимости республики. Благодаря оригинальной записи популярность Сергея возросла более чем обычно, и он был рад свалившейся на него манне небесной. А я был рад за него. В одной из ночных передач с экрана телевизора я поделился с горожанами своим прошлым — рассказал историю о новом флаге, показал уникальные кадры первого дня Независимости республики. Потом я поделился своим новым проектом о “Полете в Ноев Ковчег” на гору Арарат, который посвящался предстоящей дате 1700-летия. Пейджер симпатичной ведущей этой программы разрывался от звонков знакомых и незнакомых телезрителей, желающих больше узнать о проекте и личной жизни первого диск-жокея Дворца молодежи. Я был нескончаемо рад, что меня помнят в моем городе. И это придавало мне силы. Через несколько дней я встречался с самим Католикосом Всех Армян Гарегином II в его резиденции в Эчмиадзине, знакомя его с моим проектом. На цифровой фотографии Арарата, снятой из космоса, его преосвященство письменно благословил меня и проект, поставив подпись и дату: 22 июня 2001 года. Целуя руку патриарху, я был счастлив поддержке духовного отца нации, столь высоко оценившего мой проект. Рассматривая дома подписанную фотографию, я обратил внимание на ошеломляющее совпадение дат и их перекличку во времени. Тот день начала войны — 22 июня — мой отец встречал в Смоленске, и он для него был далеко не таким светлым, как у меня, его сына, который через шестьдесят лет встречал этот день в другой стране — в Армении, в престольном Эчмиадзине. Этот день для меня стал священным. Видимо, так предписала история, расставив акценты судеб над родными людьми: отцом и сыном.
Все, казалось, шло неплохо, и я старался не вести разговоров с матерью на предмет продажи квартиры, все еще надеясь на то, что она одумается, родные стены дома успокоят ее, а покупатель не найдется, и вся ее затея испарится как дурной сон. Иногда я ездил на норкское кладбище и, сидя у могилы отца, погружался в размышления о происходящем, о том, почему все происходит не так, как надо и как хочется.
Поздним вечером, терзаемый тяжелыми мыслями и душераздирающими предчувствиями, возвращаясь домой, я с ужасом прислушивался, нет ли других голосов за дверью и, убедившись, что пока все по-прежнему, входил в дом как ни в чем не бывало. Покупатель не находился и это меня безумно радовало и успокаивало.
Через несколько дней моего славного вояжа по каналам телевидения, с дудукистом Сергеем и без него, шустрые продюсеры пресловутого шоу-бизнеса пригласили меня провести небольшие сэты в “Каскаде”, а потом принять участие в первом фестивале диск-жокеев Армении, организованным одной из частных FM-радиостанций, носящей, как ни странно, русское имя. Однодневный фестиваль проходил на знаменитой Театральной площади, той самой, где когда-то горели политические страсти, и вся страна Советов, ужаснувшись, впервые увидев по телевидению, как ярко горят сжигаемые партбилеты Красной империи, самого Тер-Петросяна с забинтованной шеей, призывающего нацию на освобождение Карабаха и выход из СССР. Время сдвинуло национальных глашатаев в прошлое, освободив место организаторам фестиваля ди-джеев, наследникам тех родителей, которые тогда, полузадушенными толпой голосами, наивно кричали в ответ: “Карабах мерн е!” (“Карабах наш!”) и “Пайкар мичев верч!” (“Борьба до конца!”).
До какого конца? Мне был не понятен этот лозунг, как и непонятен досрочный уход его автора с президентского олимпа. Много позже меня взволновали непонятная бандитская расправа с парламентом республики и московские вояжи по ночным клубам сына нового президента. Хотя, может быть, он интересовался музыкой ди-джеев своего поколения, как когда-то интересовался сын Карена Демирчяна, посещая круглый бар новой гостиницы “Двин”, где я со своим “Диско” источал новую культуру ди-джеинга.
Фестиваль проходил под вечер. Зычный голос молодого ведущего, приглашенного из Москвы, усиленный киловаттами мощности, разнес информацию о моем выступлении по всей многолюдной площади, вызвав реакцию зрителей не уступающей той, что звучала когда-то здесь в ответ на утопические призывы тер-петросяновцев.
Я, ди-джей “Красный”, стоял на том же месте, где когда-то стоял первый президент республики, однофамильца того, кто был другом Дзержинского и был лично известен Ленину как Камо. Тот Камо грабил царские банки, помогая вождю пролетариата делать революцию. У современного однофамильца, то бишь экс-президента, сегодня совсем другие покровители, они за океаном и они финансируют его, а не он их. Потому что у них другие планы на Армению. История вытерпит все. Тогда он щедро навешивал националистическую лапшу на уши своим соплеменникам, отталкивая от них Россию. Но я не волновался, что я русский и стою на его месте, вопреки его догме. Это меня не трогало. Я волновался от того, как будут восприняты мои миксы молодыми людьми, уставшими от лозунгов, безработицы и нищеты.
В тот день, поздно вернувшись домой с фестиваля пьяным от радости участия и отборного коньяка, как всегда, прислушавшись у двери, я вдруг всем своим нутром сразу почувствовал, что мой дом, — уже не мой. Он был не мой! И я почувствовал это всем своим сердцем, которое оборвалось. Все оборвалось у меня внутри, все. Выслушивать объяснения матери я был не в силах, хотя она и пыталась это сделать, и все накопившееся во мне разом выплеснулось в виде негодования отчаявшегося человека, потерявшего на свете свой родной дом.

Днем, собрав волю в кулак, я купил билеты на самолет для матери и себя, но в разные дни, так как выпросил у нового хозяина уже не моего дома разрешения остаться еще неделю и проститься с домом. “Русскому сыну армянского народа”, всэгда пажаста!” — не возражал он с радостью и я остался.
Вечером того же дня, созвонившись с Лаликом-дудукистом и объяснив ситуацию, я просил его извинить меня, что не смогу принять участие в завтрашнем запланированном шашлычном уик-энде. Но старый музыкант и слышать об этом не хотел, обещав, что непременно доставит меня домой после его окончания.
Шашлычное застолье проходило в доме его друга шофера, некогда бывшего водителя, вице-спикера парламента, погибшего от бандитской пули. Дом водителя располагался недалеко от кладбища, на котором был захоронен мой отец. Узнав об этом, Сергей настоял, чтобы мы посетили могилу на обратном пути, после застолья.
Мы стояли у каменного обелиска с выбитой на нем армейской звездочкой и с зажженными зажигалками в руках, слушали дудук Сергея. С каждым божественным звуком дудука я мысленно прощался с отцом и с матерью, с которой распрощаюсь завтра и навсегда. Я еще буду прощаться целую неделю с этим южным небом, каменистой землей, свежим горным ветром, дующим по вечерам, и с моим городом.
Я был благодарен судьбе за то, что она свела меня со старым музыкантом, понявшим мое состояние и вовремя пришедшим мне на помощь со своим инструментом. Жаль, что это произошло в последние дни моего пребывания в Армении. Утром следующего дня на “Ниве” приехал Айк, сын Сергея и отвез нас с матерью в аэропорт.

Регистрация прошла быстро, и я, проведя мать в зал выхода к самолетам, резко повернувшись, бросил ей на прощанье: “Прощай, мать”. Не глядя ей в глаза, я поцеловал ее в щеку, зная, что делаю это в последний раз и, повернувшись, не говоря ни слова, поспешил на выход. Она поняла, что я не шучу, и что-то говорила мне вслед, все еще не веря, что мы больше не увидимся никогда, хотя и будем жить в одной Москве — она у своей дочери, а я не знаю где. Я не шутил, ведь такими вещами не шутят и, наклонив голову, быстро шел к выходу, скрывая глаза, полные слез. 
(С сокращениями)

Подготовила