Ребенок умер, и я умерла

Архив 201015/06/2010

Эту странную молодую женщину нередко можно встретить на центральных ереванских улицах: то она улыбаясь прыгает босиком по лужам, то, подхватив свои многочисленные юбки, бросается прямо под колеса машин… Но чаще ее можно увидеть просто сидящей на нескольких баулах и погруженной в глубокие, отнюдь не радостные мысли.

Ее зовут Гоар и ей даже нет сорока. По национальности она езидка, но какое это имеет значение, если родина ее Армения, а домом стали ереванские улицы. Видно, что жизнь ее изрядно потрепала, поэтому и возраст с первого взгляда трудно определить. Летом ее лицо обжигает беспощадное солнце, зимой — промозглый ветер. Но стоит повнимательнее присмотреться, и увидишь молодую, стройную, довольно-таки привлекательную женщину с очень грустными глазами.
Гоар “мигрирует” с места на место вместе со своим скудным скарбом — пятью котомками. В мешках у нее в основном теплая одежда, так как зимой пережить ночевку на заледенелой улице не каждому удается. Ночевать в подъездах она боится — говорит, могут изнасиловать. На улице — другое дело… Она уже пережила три зимы на улицах. Именно столько составляет ее стаж бомжа. До этого все было иначе…
Жизнь Гоар начиналась почти как у всех: умница и красавица вышла замуж, родила двоих детей, потом как гром среди ясного неба — смерть ребенка, развод с мужем, вернулась в маленькую родительскую квартиру, но там уже брат с семьей — свободного уголка не нашлось. Началось скитание с ребенком по улицам. Лишь забота, чувство ответственности привязывали ее к этому миру, заставляли не опускать руки. Но ребенка отобрали и определили в детский дом, и Гоар осталась одна со своими бедами. Постоянное переосмысление жизни и осознание того, что уже ничего вернуть нельзя, довели ее почти до сумасшествия. Она замкнулась в себе, с трудом идет на контакты — если не хочет с кем-то разговаривать, делает вид (или это действительно так?), что ничего не понимает. Корр. “НВ” тоже не с первого раза удалось ее разговорить — последняя попытка увенчалась некоторым успехом, хотя каждое слово удавалось вытягивать из нее с трудом, а фотографироваться она вообще отказалась. Воспоминания о прошлом заставляют ее снова и снова плакать, повторяя как заклинание: “Ребенок умер… умер… умер… и я умерла”. Она знаками мне показывает — мол, уходи. Ухожу. Гоар дрожащими руками что-то ищет в своих мешках, достает сигарету, закуривает. Пепел стряхивает на голову — старый метод борьбы со вшами. А что еще ей делать, если другой возможности гигиены нет? Руки и ноги помыть она может — работницы одной забегаловки, так называемой “пирожковой”, дают ей воду, часто балуют пирожками, приносят одежду, а вот голову… На этом помощь заканчивается. Прохожие весьма равнодушны к Гоар — ну не вызывает жалости такой контингент, не вызывает! Вот если бы рядом были детские умоляющие глазки, может, сердца прохожих и дрогнули бы, а тут… Жизнь и общество наплевали на Гоар, она — на них: хочется ей петь на улице — поет, хочется прыгать по лужам — прыгает, и ей не важно, какими глазами смотрят на нее прохожие. Хотя зачастую они не смотрят — особенно когда она сидит тихо с протянутой рукой.