Разгорание духа

Архив 200915/12/2009

“Элитарной газете” полтора десятилетия… Ее создала и все эти годы редактирует Нелли СААКЯН. Редактирует — конечно, далеко не то слово. Она ее создает каждый раз заново, каждый раз наполняя новым, нестандартным содержанием.

Пишет свои тексты, подбирает другие. “Элитарная газета” — это, конечно, ее детище. Никто такой газеты бы не сделал. Только она — эрудированный и знающий журналист, поэт, писатель и эссеист-культуролог. И обладающий к тому же самобытным слогом и собственным стилем. Поэтому давно есть у нее свой верный и преданный читатель. Впрочем, это обоюдно.
Нелли Саакян имеет десяток книг, отметим прежде всего “Армянское нагорье”, “Сужденье краткое”, “Антропоэтюды”, “Армяне”. Целый пласт особой литературы. Саакяновской литературы. Но пока об “Элитарной газете”, которая в один прекрасный день явилась пред читателем…

— Конечно, не в один прекрасный день… Прелюдией к “Элитарной газете” были “Субботние беседы” — моя рубрика у Армена Ханбабяна в “Республике Армения”. С 90 года. Вольные, свободные беседы, в основном на темы Армянского нагорья и культурологические темы. Постепенно я начала понимать, что могу делать целую полосу, конечно, с участием и других авторов. Ноябрь 94 года. Мама что-то фамильное продала, у нас появилось целых 200 долларов. Нам посоветовали: не тратьте, а отнесите в Армимпэксбанк на площади Шаумяна. Надежно и т.д. Будете жить на проценты, зарплату и мамину пенсию. Так и сделали. В банке разговорилась с милейшей сотрудницей. Она и говорит: поднимитесь к председателю банка, он милейший человек и очень щедрый, вдруг он вам поможет делать эту полосу. Вокруг темнота, холод собачий, а в банке тепло, светло, красиво, все блестит. Чисто и шикарно. Поднялась. Не пускают. Сижу жду. Девочка-секретарша пошла докладывать. “Пусть подождет”, — сказал начальник. Жду полтора часа. Уютно, телевизор. Сижу жду. К шести часам впустили, но “не более пяти минут”. Эдуард Михайлович Арабханян оказался молодым симпатичным человеком. Красавец — Аполлон 33 лет. Мраморный стол, компьютер. Рассказала что и как. И попросила помочь с газетой для интеллигенции. Смотрю, что-то в его глазах мелькнуло. Он сказал, что дела в банке идут неважно и если бы я пришла два месяца назад, все было бы иначе. В конце попросил оставить телефон, сказал, что позвонит. Ну, думаю, знаю эти звонки. В суете все растеряется и не будет никакого звонка. Уходя, вдруг поняла, что даже не представилась. И назвалась “Нелли Вартановна Саакян”. У него округлились глаза: “Моя мама вырезывает ваши статьи и хранит их… Сколько вам надо?” Я говорю, что надо 200 долларов в месяц — у меня воображение скудное. Эдуард Михайлович сказал, что это несерьезно, и предложил 500 долларов в месяц. У меня шок. “А сколько времени можете давать?” — спросила я. “Пока я здесь председатель”.
— Образ газеты к тому времени сложился?
— У меня уже была готова концепция — на всякий случай, авторы, ближайшие темы — все, что нужно. Я задумывала раз в месяц полосу, не считая своих “субботних бесед”. Для чтения, для отдохновения. “Давайте начинайте. Мы вопрос решили”, — сказал мне Арабханян. Четыре года он финансировал “Элитарную газету”, пока в 98-м его не убрали. Зависть! Газета тут же обрушилась. Я написала “Прощание с “Элитарной газетой”. Прощаться не пришлось. И еще я очень обязана Белле Левоновне Кочарян.
— Нелли Вартановна, вы встречались с замечательными людьми, кто-то запал вам в душу? Всерьез и надолго…
— Прежде всего Ваник Шарамбеян, который сделал из меня хорошую армянку. Ваник сказал: “Нелли, не пиши обо мне — пиши о моих мастерах”. Ваник просил помочь и в организации музея, и соответственно мастерам. Он боролся за каждый карпет, выбивал из министерства деньги, только бы приобрести карпет, оставить его в музее, не дать уплыть за океан. Ваник, я считаю, дважды министр культуры. Когда он умер, один из мастеров вырезал из дерева табличку: мол, здесь работал Ваник Шарамбеян. И прибил у его двери в музее. Работник министерства велел снять, объяснил, что Ваник не народный художник, стало быть, никакой доски не положено. На похоронах я сказала, что звания остаются на земле, а Ваник — бессмертный человек. Ваник — это душа. Он как-то мне сказал: “Нелли, ты должна была бы поехать в Москву и не затеряться там”. Наверное. Но кому я там была бы нужна со своей тематикой? Душа моя к другим темам не лежит.
…Я давно поняла, что если нам что-то дано, то надо служить и этносу, и земле. Ничего ведь не просто так. Земля ведь имеет прямое отношение к дару. Твой род что-то скапливал, чтобы передать тебе. Накопление идет за нашей спиной. Это так. А мы думаем, что вот мы родились, мы есть и мы и есть самость! Я думаю, что мой шушинский прадед-священник постоянно во мне всходит и всходит. К сожалению, не была ни в Шуши, ни в Карабахе. Надо было поехать. Каждый раз думаю, что надо сделать ремонт и поехать в Карабах. И каждый раз не получалось ни то, ни другое. Сейчас уже поздно.
Были и другие совершенно потрясающие люди. Тот же Джотто. Может, и несколько смешно, но он был очаровательный старичок с женой-грузинкой. С ними было очень интересно общаться. Мы часто бывали у Минаса, заходили запросто и даже поучали его. Даже я. Давали ему советы. Мне сейчас даже неловко. Представляешь, советовали самому Минасу, что делать и как писать.
Вообще 60-е годы у нас были временем художников. Была другая атмосфера. Как в Мексике при Сикейросе, Рибере. Мы ходили из мастерской в мастерскую. Было действительно другое время. Было общение. Вот в этой моей комнате показывал этюды Леня Енгибаров. После цирка он с нашей кодлой приходил сюда. Познакомилась через свою близкую подругу Юлию Григорян. Она в него влюбилась и собирала нас очень часто.
Тогда я и не думала о журналистике. Пописывала для себя. Отец и мать очень хотели, чтобы я была кандидатом наук. Я проучилась в аспирантуре, пахала на совесть, но это было не мое. Дух мой был в совершенно другой области — мне нравилось писать.
Я частенько Енгибарову читала свои опусы — ему нравилось. Тогда-то впервые я подумала: что-то написанное можно продать. После окончания университета пришла в редакцию “Коммуниста” и принесла свои переводы Теряна. Владимир Шахназарян — Шах тут же напечатал — впервые.
Свою первую крошечную информацию в “Комсомольце” я долго рассматривала чуть ли не в лупу. Все родственники, друзья в один голос: “не может быть”. А сейчас у меня иногда бывает ощущение, что я истощила словарный запас. Когда начинаю что-то писать, думаю, сколько можно. Ощущение, что все — конец, использованы все слова и сочетания слов.
— Язык не поворачивается назвать вас только журналистом…
— Журналистика — это не конец. Сегодня и быть писателем для меня не все. Недавно читала Набокова и поняла, что это меня не особенно потрясает, к нему можно слегка даже подойти, но никогда никто не сделает того, что сделали Шекспир или Пушкин. Я не понимаю, как вообще это сделано! Если бы я была художником, я не смогла бы понять и Рембрандта. Как? Те же самые краски! Как сделана пятка “Блудного сына”? Главное все же, чтобы мысль была. А мыслить мы начали в годы оттепели. Творчески мы выросли на оттепели. Мы уже не боялись что-то ляпнуть, не боялись потерять работу — трудовая книжка нас не держала намертво. Моя мама всю жизнь страшилась этого. Сейчас я уже ничего не боюсь. Я думаю: судьба, ей видней. Она очень правильно ведет нас.
— Ведет-то ведет, но, к сожалению, культурное пространство сжимается. Вы этого не ощущаете? Некоего культурного дискомфорта.
— Еще бы! Сейчас в культуре хуже чем отвратительно. Гниль и болото. Нет движения даже ретроградного. Вижу падение талантливости. В Европе говорят: когда бог хочет наказать человека, он лишает его разума. На Востоке думают иначе: исчезновение знания есть первый признак конца мира.
Когда мысли и идеи иссякают — это конец. Так везде, не только у нас. Где сегодня в мире есть большие таланты? Я не говорю — нет Минаса. У нас сегодня нет даже Галенца. И нет стимула, чтобы молодые стремились бы стать художниками. Только дизайнерами, чтобы заработать деньги. А ведь когда-то на дизайн смотрели свысока. И совершенно зря, сам Леонардо когда-то делал соломенные шляпки. Кстати, Арабханян заставил меня думать о Медичи. О банкирах и меценатах. Они знали, куда вкладывать деньги. Их надгробие сделал Микеланджело. Это о чем-то говорит — разве не так?
— Таких уж нет…
— Богатых людей немало, меценатов — тоже. Но надо при этом и в точку попасть. А это непросто. Манташев был не просто нефтепромышленник. В его биографии я заметила интересную деталь. В 17 лет отец послал его из Персии в Лион с мануфактурой. Когда он высадился в Марселе, то первым делом не в Лион поехал, а в Париж, в Гранд-опера. Потом вернулся в Лион и потом в дальнейшем регулярно курсировал. Какие горизонты открылись в 17-то лет. Он стал меценатом не потому, что был богат, а потому что в него было заложено сильное эстетическое чувство. Он меценатом стал не потому, что был богат, а потому что он был прирожденный художник. Сам не умел делать, но знал цену. Умирая, он говорил, что ему жаль умирать, сколько бы он хороших дел сделал. Это была не жажда жизни, не цепляние за нее, а желание делать доброе дело. А сколько их сделал!
Он Согомону Согомоняну, еще не Комитасу, купил рояль и отправил в Берлинскую консерваторию, где тот учился. И оплатил учебу. Богатых армян было много, но сделал это именно Манташев. Сегодня тоже немало богатых людей, они помогают инвалидам, старикам, больным детям — это хорошо. Но поддержка талантливого художника — они тоже нужны для нации!
— Как и журналисты, наверное.
— Конечно, я многое могу сказать о нашем ремесле. Интервью — жанр поверхностный. Скачешь с тему на тему. Особенно мне “нравятся” вопросы: каково ваше творческое кредо и над чем вы работаете? Как-то я беседовала с Арно. Он сам не понимал, что я из него выколачиваю. Он рассказал о своем отце, который пришел в Армению из Сурмалу через Арарат. Комитас, Хачатурян из Нахичевана, отец Бабаджаняна из Сурмалу — три самых известных армянских композитора происходят из местности вокруг Арарата. Я попросила его рассказать об отце. Он был простой бухгалтер, играл на шви. Арно сказал: он был великим музыкантом. Ты понимаешь, говорил он мне, я сижу в окружении потрясающей японской аппаратуры, а вот отца я не записал. Иначе говоря, людей надо накручивать на том, что дорого их сердцу. Когда Арно вспомнил отца, у него слезы пошли из глаз. Он признался, что впервые рассказывает о таких вещах. Обычно спрашивают, как вы пишете музыку, как встретились с Хрущевым. С тех пор с кем бы я ни говорила, я начинаю с его рода, с его корней. Это чрезвычайно важно.
— И все же над чем работаете? Кроме “Элитарки”.
— “Элитарная газета” — это 30% меня. Я не приставка к ней, она мое продолжение. Все, что есть во мне, это далеко не только “Элитарная газета”. У меня книги в работе — “Разгорание духа” (автобиографическая повесть), с прадедов и до наших дней. Материнский род был музыкальный, а род отца — с научным складом ума. Моя пытливость — от отца, музыкальность — от матери. И еще “Моя галерея”. Там Леонардо, там Бах — кого там только нет. Минкульт обещает напечатать, но говорят: не можем же только вас печатать. Возможно, но у них туго с деньгами. Напечатаю сама…