Раффи АДАЛЯН: Метафизические видения и реальная свобода

Архив 201005/10/2010

Раффи Адалян в Игитян-музее показывает свою выставку. Она посвящена 70-летию автора, что особенно не акцентируется. В данном случае возраст существенной роли не играет — он молод душой и так же дерзает.
Предыдущая его выставка была в 2005-м — она оказалась последней экспозицией в Доме художника перед реконструкцией. Раффи предстал в совершенно новом свете: его взрезанные, вспоротые, расчлененные холсты мятежно колебались в жарком летнем воздухе выставочного зала. А до того, в 2000-м, художник показал выставку EXIT и ENTER — опять же новые, неизвестные в Ереване работы, полные драматических нот и недвусмысленного скепсиса. Я намеренно вспоминаю прошедшие экспозиции, потому что Раффи Адалян живет не в Ереване, а в совершенно другом культурном космосе. В Лос-Анджелесе, куда уехал в 92-м вполне состоявшимся и востребованным художником.

Его появление в арт-контексте Еревана произошло в 1972 году, когда Генрих Игитян включил его в первую экспозицию Музея современного искусства. Объемные коллажи и рисунки. Они были в русле исканий тех лет, а потому органичны в общей музейной компании.
Что и говорить, в 92-м было грустно расставаться с Раффи — тонким, чувственным, красивым художником и человеком. Таких, как он, много не бывает, а потому они остаются в живой памяти. Тем более что он не оторвался с корнями, а (см. выше) наезжает не с пустыми руками.
В этот раз он расщедрился на ретроспекцию, правда, с некоторыми “пропусками в тексте”, но вплоть до самых свежих работ. Тем не менее складывается ясная и прозрачная картина почти сорокалетнего творчества Раффи Адаляна на ниве изобразительного искусства. Это мне хочется подчеркнуть особо — ведь он успешный скрипач с консерваторской выучкой, полтора десятилетия игравший в Симфоническом оркестре Армении, в частности под началом Давида Ханджяна. Оттого и некая тайная и явная музыкальность просматривается (а может, слышится) едва ли не во всех пластических работах. Его художественные университеты — это только лишь мастер-классы старшего брата Рубена Адаляна-мэтра. Остальное — природные качества, помноженные на сильное желание стать художником…
“Метафизические видения”, пожалуй, пришлись на самое начало пути. Изысканные, нежные, хрупкие рисунки, запечатлевшие потаенные миры в его, адаляновской, трактовке. Он и сейчас продолжает этот “цикл”, начавшийся много лет назад. Здесь же “рельефы” 60-х — из предметов, тканей, бумаги, гипса. Объемные коллажи. В каждом сгусток мысли. (Но почему только в них: Раффи — художник философского склада.) Нечто узнаваемое, но и ускользающее. Свободное мыслеизвержение. Впрочем, он был таким и тогда и остался таким же: никаких внешних преград, никаких кем-то продиктованных правил и норм. Он сам по себе. Он самодостаточен. И при этом разработал, кажется, свои нормы, за которые никогда не переступает. Нормы свободного интеллигентного художника. Это видно во многих вещах, но особенно сильно в крупных абстрактных картинах, необычайно тонко выдержанных в рисунке и цвете. И рельефах. Трепетные абстракции, скажем так. Вызывающие вольные, ненавязчивые ассоциации. Вообще, изначально все творчество Раффи, думаю, покоилось на ассоциациях. Иногда более конкретных, но большей частью менее конкретных. Как музыка. Все, в принципе, зависит от степени подготовки и интеллекта зрителя, от силы искры, пробегающей между тремя полюсами: автором, опусом и зрителем. Раффи дает зрителю шанс, он намекает, чуть-чуть, совсем немного подталкивает в нужном направлении и исчезает. В его работах всегда есть место интриге. Зритель мается — то ли понял, то ли нет. А что понял — то или не то?
Рассматривать работы Раффи Адаляна было интересно всегда. Как только он представил их людям. Как только посетитель Игитян-музея увидел впервые “Ненаписанную песню” 1969 года. Крупный “рельеф” с фрагментами скрипок, с веревочкой и со стоптанной детской туфелькой… Минималистический рельеф теребил душу и давал простор воображению. Раскрепощенное искусство Раффи было рассчитано на раскрепощенных зрителей. Вот и весь концепт.
Всю свою американскую жизнь он активно работал и выставлялся, играл в симфоническом оркестре где-то близко от Лос-Анджелеса, преподавал. Несколько лет — как только живописует. Физически и метафорически. Для удовольствия. Для чего еще?