Наши «ахпары»

Архив 201124/05/2011

Продолжаем публикацию очерка доктора филологических наук Авика ИСААКЯНА о репатриантах..
С искренней симпатией и любовью он вспоминает наиболее интересных и колоритных из них,
воссоздает атмосферу Еревана 50-70-х годов XX века. “НВ” благодарит автора за эксклюзивный материал.

Продолжение.
Начало в номере “НВ” от 21 мая.

…Гостиница “Армения”… Илья Кеворков, ее непревзойденный директор, хорошо понимал, что в ресторане “Интуриста” должны работать официанты, владеющие иностранными языками, и по этому принципу собрал целую бригаду репатриантов — блестящих знатоков сервиса: метрдотель Сократ — из персоармян, официанты Мацо, Овнан, Абраам, Андре, Мисак, шеф-повара Маис, Хачик, буфетчик Бойов Рубик, бармен валютного кафе первого этажа Есаи, барменша в кафе — красавица Анаит. Эти люди работали как хорошо отлаженные швейцарские часы: на всех столах чистые белые скатерти, бокалы и приборы блестели. С любезностью принимали заказы, держа на левой руке по соседству с перекинутой белоснежной длинной салфеткой блокнот. Заказы записывали, как важнейшие задания госплана…. Они дружелюбно беседовали, в меру шутили и довольно споро обслуживали. И не случайно, что посетители желали сесть за стол к Мацо или Овнану. Посетителями же ресторана “Армения” на втором этаже были Грачья Нерсесян, Ерванд Кочар, Виген Исаакян, актеры Хорен Абрамян, Ованес Авакян, Ген, Шаум Казарян, Овак Галоян, из писателей — Ованес Шираз, Хачик Даштенц, Костан Зарьян, Арарат Барсегян, Кайцуни, академик Геворк Джаукян, профессора Вазген Геворкян, Ованес Джугурян, Микаел Заварян, а их постоянными сотрапезниками — полковник Вруйр, завуч Акоп, физик Гамлет, Аматуни, Роберт — сын Егора, водитель Ерджо (в дальнейшем — автор занимательных книг Ерджаник Караханян).
Посещение “Армении” было ритуалом. Это было единственное место, где ереванская богемная интеллигенция могла общаться с иностранцами или армянами из диаспоры. Среди них были и туристы, с которыми наши запросто знакомились в зале ресторана, а также представители диаспоры, в основном писатели, журналисты, учителя, которые сами подходили к столу ереванской богемы. Но были и всемирно прославленные деятели культуры, как, например, Вильям Сароян, Рубен Мелик, Жансем, Андраник Царукян, Гарзу, Лусин Амара. Они, как правило, приходили в сопровождении прикрепленных к ним “нашенских” мтавораканов. Это почти всегда были одни и те же лица — Вардкес Амазаспян, Ваагн Давтян, Вардкес Петросян, Левон Мкртчян, Сагател Арутюнян, Рубен Парсамян, Гурген Аракелян и другие, деятели меньшего калибра…. И уж они-то, конечно, стол нашей богемы обходили за версту, хотя там сидели Грачья Нерсисян, Шираз, Даштенц, Ерванд Кочар, а с 60-х гг. — Костан Зарян, и поспешно направляли шаги в банкетные кабинеты в конце зала — “Гранатовый” или “Весенний”.
В “Армении” был свой замечательный оркестр, часть музыкантов и певцов которого была из репатриантов. Руководил оркестром талантливый пианист Левон Маркарян, у которого была очень симпатичная жена — Ева; саксофонистом был Максуд. Иногда в “Армении” играл виртуозный ударник ресторана “Арарат”, самородок-джазмен Жан-Пьер Папазян — из парижских армян, супруг красавицы-эстонки Моники; вот уже тридцать лет, как они живут в Париже… Привет вам от помнящих семидесятые ереванских любителей джаза.
В те годы в Ереване негде было послушать джазовую музыку, за исключением эстрадного ансамбля под руководством Артемия Айвазяна, а потом Константина Орбеляна. Но вот в ресторане “Армения” можно было каждый вечер наслаждаться джазовой музыкой и зарубежными модными песнями. Концерт — да еще и на высшем уровне! Так что “посещение “Армении” поистине было маленьким праздником. Праздником, которого нас, ереванцев, навсегда лишили в середине 1990-х, когда “Армению” переименовали в “Марриотт” и цена одной порции сыра в ресторане поднялась до 20 долларов, закрылась замечательная армянская кухня и распустили оркестр. Ныне ресторан обслуживает только своих постояльцев. Ресторан, как правило, пустует, кухня — средиземноморская (по названию моря), а прибавочная стоимость, которая, согласно “Капиталу” Маркса, должна была стимулировать развитие нашей “независимой” экономики, течет не в здание Госбанка, что напротив гостиницы, а в Нью-Йорк — на Уолл-Стрит, где прописаны истинные хозяева “Марриотта”, которым так бездумно продали гостиницу новые хозяева Армении в первой половине 1990-х. Сегодня “Армения” — лишь воспоминание для ереванцев, своего рода египетская пирамида в центре города, напоминающая о былой ереванской цивилизации, в становлении которой большую роль сыграли “ахпары”, давно уже, к сожалению, покинувшие Армению.
А парикмахеры? В основном они были сосредоточены в центре города, в трех-четырех местах: в здании напротив Дома актеров “на Проспекте”, где сейчас магазин одежды “Джордано”, напротив “роддома Маркаряна”, где теперь просто бульвар, в одноэтажном здании напротив универмага на улице Абовяна, да еще на улице Маркса, по соседству с баней. Кроме того, в каждой гостинице была своя маленькая парикмахерская. Самым лучшим из известных мне парикмахеров был варпет Каро — он работал в салоне в левом крыле первого этажа гостиницы “Армения”. Ему было около пятидесяти; высокий, молчаливый, благовоспитанный, прекрасный знаток своего дела, насколько помню, репатриант из Бейрута. По соседству с ним работали Григор и Асатур, но Каро был мастером совсем иного, высшего класса. Ему незачем было что-то говорить, он сам знал, что нужно делать, и укладывал волосы так, словно ничья рука их и не касалась, и естественно, прическа всегда получалась к лицу клиенту. Варпет Каро работал исключительно ножницами, “электробритва к волосам не должна прикасаться”, — говорил он.
Вот в салон парикмахерской “Армении” стремительно влетает Грачья Нерсисян. Все приветствуют великого артиста и любезно уступают очередь. Он торопливо садится в кресло, протягивает уборщице десятку и заказывает две чашки кофе — себе и варпету Каро: “Только быстрее, дочка…” Каро начинает свое дело — бреет Варпета, а когда появляется кофе, достает из ящика чистую пепельницу и кладет перед Варпетом. Курит только актер, и медленными глотками, чтобы не мешать Каро работать, пьет свой кофе. В эти моменты Каро вытягивается по стойке смирно, словно солдат, да и бритву держит подальше. Варпет кладет чашку на место и делает рукой знак: “Давай, сынок…” Варпет Каро продолжает свою работу и, как всегда, классически бреет, а потом укладывает волосы безмерно любимого Варпета Грачьи.
В парикмахерской на улице Абовяна был сооружен маленький овальный бассейн — в центре салона ожидания, а по обе стороны от него красовались две высокие пальмы. Все это, конечно, в те годы придавало определенный шик скромному интерьеру учреждения бытового обслуживания города. Приятно было, красиво, чисто. Лучшим из работавших там мастеров был варпет Арташ. Худощавый, невысокий, с короткими усами. Родители Арташа эмигрировали из Алашкерта в Ростов, а после войны — в Ереван. Рядом с ним работали Торос и Егия — из сирийских армян. Вообще “ремесленный цех” парикмахеров Еревана был дружным и довольно авторитетным.
В парикмахерской “напротив кино “Наири”, как говорили тогда, работали репатрианты Месроп, Армен, Акоп, Гокор и местные — Артюш и Акоп. Последний и сегодня лучший парикмахер в Ереване. Он карабахец, ему за 80. Этот легендарный варпет Акоп причесывал волосы Аветика Исаакяна, Грачья Нерсисяна, Якова Заргаряна, генерала Нвера Сафаряна и многих других. Слава Богу, сегодня он жив и здоров, работает в маленьком салоне на улице Папазяна, и мы, его клиенты, желаем мастеру долгих лет.
Парикмахерское дело на первый взгляд кажется легким занятием. Да, легкое, если ты просто подстригаешь волосы, но очень трудное, если ты хочешь быть верным облику клиента и провожаешь его, “немного придав блеска”.
А многочисленная армия репатриантов — учителей иностранных языков… Да и редко, кроме учителей иностранных языков, в те годы можно было встретить в ереванских школах “учителей ахпаров”, а уж тем более директоров школ. И этот путь был заказан репатриантам. В совершенстве овладев в свое время иностранными языками в лицеях Бейрута, Алеппо или Парижа, они теперь зарабатывали на жизнь уроками в школах или в частном порядке. Я помню Арменака Ншаняна и моих учителей английского языка — Араксию и Вальтера. У обоих была позади трудная жизнь. Араксия приехала из Бейрута, была в Ереване совершенно одна, без семьи, жила рядом с музеем Туманяна в однокомнатной квартире. В высшей степени культурная, доброжелательная и гуманная, о-очень добрая для учительницы. Почти тридцать лет тому назад она переехала в Америку — к своей единственной сестре. Довольно трагично сложилась жизнь Вальтера и его сестры. В самом юном возрасте они приехали после войны в Армению — с матерью и ее вторым мужем, американским подданным Патриком Сельяном, журналистом и коммунистом по профессии. Кстати, Сельян был не единственным эмигрировавшим из США коммунистом. Был еще один, точно такой по натуре, и такого же высокого роста, с таким же крупным носом, с которого всегда свешивались очки, — Огсен Сарьян, с круглым лицом типичного армянского крестьянина. И хотя оба ходили в американских галстуках, носили сшитые в Америке костюмы, тем не менее их взгляды “не пришлись ко двору” в Америке. Они “спасли” Америку от воззрений Маркса, приехав в страну своих убеждений и принципов, и здесь тоже пытались выглядеть более католиками, чем Римский Папа. Видимо, один из пунктов этой программы состоял в том, что при попустительстве своей жены господин Сельян в полном смысле этого слова вышвырнул неродных детей на улицу, полагая: “Пусть живут жизнью пролетариата”.
Но наши молодые не сломались. Одному Богу известно, что им пришлось пережить, но английский, который был их первым языком, не дал им помереть с голоду. Учеником Вальтера Дехдзаняна был не только я, но и будущие поэты Артем Арутюнян и Давид Ованес, будущий академик Рубен Арутюнян. Вальтер и его сестричка уехали отсюда одними из первых, не знаю, где они и живы ли в америках, но знаю, что господа Сельян и Сарьян в Америку не возвратились. Увидели ли они крах их боготворимого учения в Армении или нет, тоже не знаю. С уверенностью могу лишь сказать, что из репатриантов из Америки и Франции сейчас в Армении почти никого не осталось.
Нет и репатриантов фотографов и их знаменитых ателье. Они были частью оригинального лица города. Как и в каждой области искусства, здесь были и мастера, и рядовые ремесленники. Самым известным из репатриантов фотографом был Самвел Хандикян, первое фотоателье которого находилось в десяти шагах от гостиницы “Ереван” (“Интурист”), под каменным даланом. Левую и правую стены свода, которые выходили прямо на улицу Абовяна, он украсил большими витринами. В левой витрине помещалась большая фотография какого-либо известного деятеля искусства; я помню фото Грачья Нерсисяна, Татула Дилакяна, Давида Маляна, очень выразительные и удачные, а справа, как правило, красовалась фотография какой-нибудь безымянной молодой ереванской красавицы, которая, естественно, еще не была замужем…
Герои этих витрин менялись регулярно — каждые шесть месяцев. Самвел Хандикян обучился своему искусству еще в Константинополе, у известного армянского фотографа — кстати, отца светлой памяти Тиграна Левоняна. После смерти своего учителя Хандикян женился на его вдове и вместе с семьей репатриировался в 1947-м в Армению. Здесь Бог дал ему еще двух сыновей, один из которых, Армен Хандикян, стал режиссером. Самвел работал в своем ателье до перерыва, до 13 часов. Потом поднимался на несколько шагов по улице Абовяна и присоединялся к собравшимся в открытом кафе гостиницы “Интурист” деятелям искусства. Красивый, самобытный был человек, всегда со вкусом одетый, в хорошем настроении, в беседах любил вспоминать Константинополь, кофе пил с водой, глотками, размеренно, а заодно и 50 граммов рахи.
Своеобразным человеком был и фотограф Екавян (из египетских армян). Его фотоателье находилось на улице за универмагом. Кроме того, на той же улице было еще два фотоателье. Все они были со вкусом украшены, и, разумеется, с вечнозеленой пальмой, которая, наверное, напоминала им покинутый Египет и африканское солнце…
Помню также, что наши “ахпары” в основном носили ту одежду, которую привезли с собой в 40-е, а может, и в 30-е годы. Чего уж далеко ходить — бабушка моя Софья в еще 1936 году привезла с собой из Парижа, наверное, коробок сто пудры фирмы “Коти”, бесчисленное множество духов, косметических кремов. Она прекрасно знала, в какую страну едет, а так была бесконечно влюблена в своего Аветика, подумала, что есть вещи, которые женщина не имеет права пустить на самотек, и очень предусмотрительно запаслась такой прорвой пудры, что даже я отлично помню эти круглые коробки с нарисованными на них маленькими веерами и написанным по-французски “Сoty”. А ведь был уже 1954 год — прошло 18 лет после их приезда.
Были и невероятно удивительные личности. Например, мастер по чистке одежды. Низкого роста, всегда в костюме и галстуке красного цвета, удивительно подвижный, и говорил очень быстро. Имя этого подвижного как ртуть человека было Каро. Два раза в месяц Каро приходил к нам домой со своим квадратным фибровым чемоданом, забирал у бабушки или мамы подлежащую химчистке одежду и дней через 5 возвращал их. Каро жил на улице Нар-Доса, немного ниже Андраника, моего другого деда, в построенном им самим одноэтажном доме. Чисткой одежды он занимался еще в Алеппо, а с собой привез невесть сколько материалов и оборудования. Шагал очень быстро, почти летел, транспортом никогда не пользовался, потом, когда жизнь немного наладилась, в середине 60-х, заказы принимал уже дома — ну, наверное, постарел и устал. Где он закончил свои дни — в Ереване или в кварталах Глендейла, сказать затрудняюсь.
В нашем доме и вообще в нашем кругу вращалось много людей удивительного нрава — как местных, так и приезжих. Ну это закон жизни: великий человек как магнит притягивает к себе людей беззащитных, заблудших, или со странностями.
Среди них очень своеобразным был Адруни. С дедом моим он познакомился в 30-е годы в Париже, и сумел тогда внушить поэту, что он астроном. Когда закончилась война, он написал деду из Парижа, просил пригласить его в Ереван и замолвить словечко перед Виктором Амбарцумяном, чтобы тот взял его на работу в Бюракан… И вот со “вторым караваном” репатриантов в 1947 году Адруни прибыл в Ереван. Дедушка, ничего не подозревая, отвел нашего Адруни в Академию — к Виктору Амбарцумяну, познакомил и отрекомендовал как астронома. Амбарцумян, естественно, вступил в научную беседу с Адруни, чтобы выяснить, уточнить, кто этот новоявленный ученый, и, побеседовав с ним минут десять, обернулся к Аветику и тихо сказал по-русски: “Варпет, это не астроном, а астролог”. На этом карьера Адруни в Бюракане закончилась. Но на что было жить бедолаге? И он принял верное решение: найти в Ереване семь семей соответственно семи дням недели, где он периодически будет обедать. Нам выпала пятница, и, насколько помню, кроме нас, он регулярно ходил к Ара Саркисяну, к другому деду — Андранику и бабушке Тагуи, а иногда и к отцу Виктора Амбарцумяна Амазаспу Асатуровичу, с которым познакомился у нас дома.
Внешность Адруни имел довольно комическую. Немного походил на московского клоуна Карандаша: с круглым лицом, круглым носом, низкорослый, всегда в коричневом костюме, галстуке, в круглой широкополой шляпе, которую никогда не снимал. В кухне у нас стоял большой кожаный черный диван; Адруни садился в правом углу и принимался за дело, которое состояло в том, чтобы перемолоть наш кофе, а поскольку гостей у нас бывало много, то и работы ему было предостаточно. Работал молча, никогда попусту слов не тратил. После обеда пил кофе и айда! — уходил до следующей пятницы, и так каждый месяц, каждый год, до начала 1960-х, когда отдал Богу душу.
Мелине Манушян — вдова героя французского Сопротивления, известного антифашиста Мисака Манушяна… Всегда с зажженной сигаретой в руках, серовато-седыми, всегда взъерошенными волосами и только ей присущим хрипловато-высоким баском в голосе. И как всегда в любое время, когда приходила, после громовых приветствий вдруг с тревогой спрашивала: “Аветикин чартнацуци?” (Аветика не разбудила?). У нее были две постоянные темы разговора: Мисак, его гибель, его память в Париже и критика нашей жизни. Последнняя тема имела разнообразные аспекты. Критика чиновников-бюрократов, критика получаемой суммы пенсии, критика ереванских цен и, наконец, критика “псевдосоциалистических” понятий:
“Разве Мисак для этого погиб”. На что мой отец говорил: “Но ведь Мисак погиб в Париже, и ты, Мелине, когда поедешь в Париж, может быть, помянешь Ереван добрым словом”. “Если поеду… Да кто меня пустит, держат меня здесь крепко как слепец блоху”.
Так она говорила в конце сороковых годов (когда чудом избежав ареста, сразу после войны приехала в Советскую Армению). Так она говорила и в пятидесятые годы. А в начале 60-х, в период оттепели, уехала в Париж. И как нам стало известно, ее там всячески чествовали как вдову национального героя. И наверно там она сумму своей пенсии не ругала, насчет французских чиновников не знаю, а вот парижские цены уж точно ругала — “Ас инч гнер ен”. Но из Парижа ей некуда было бежать.
Жирайр Инчеян — из франкоармян — был другом моего отца. Помню, что он всегда бриолинил волосы, носил парижские очки с круглыми стеклами, точь-в-точь как у Жан-Поль Сартра, в любое время года ходил в темно-синем костюме, отлично сшитом, но который тем не менее год от году все больше изнашивался, и всегда в подобранном со вкусом галстуке. Он был очень близок с моим отцом; на жизнь зарабатывал административной работой в различных съемочных группах “Армкино”. Киношное дело знал наизусть, потому когда-то работал на студиях “Синема Франсе”. Происходил из знаменитой семьи турецких армян, в возрасте 10-12 лет чудом сумел вырваться на корабле из Стамбула и попасть в Марсель, а оттуда в Париж. Париж был для него и отцом, и матерью, но не родиной, потому и в 1947 году он приехал на пароходе “Синай” в Армению. Жирайр был очень благодарен Вигену, которого знал еще по Парижу, потому что Виген устроил его на работу в “Армкино” и обеспечил жильем. Виген получил от “Армкино” однокомнатную квартиру под студию, по соседству с тикин Сиран, вдовой известного западноармянского публициста, жертвы сталинских репрессий Тиграна Завена, в “Доме репатриантов”, в верхней части улицы Туманяна. Вот эту одну комнату Виген и уступил своему бездомному другу. Жирайр Инчеян, надо сказать, сильно отличался от Адруни, однако и у него был определенный список гостеприимных людей, у которых он обычно обедал. В списке этом были и мы, и известная своим хлебосольством семья скульптора Ара Саркисяна, с сыном которого, Арменом — очень добрым парнем, наш Жирайр подружился, и семья актера Вагарша Вагаршяна — у них Жирайр дружил с молодым режиссером Лаэртом Вагаршяном, франкофилом. У Жирайра была известная парижская привычка — завершать обед сыром и бокалом красного вина. Чем бы после этого ни угощали — кофе или гатой, он отказывался, повторяя расхожую фразу: “Не хочу вкус во рту менять…” Как он не понял, что приехав из Парижа в Армению, он уже был вынужден не только вкус во рту, но и стиль своей жизни круто изменить…
Вообще наши “ахпары” отличались своей индивидуальностью, самобытностью. Они не растворялись, как сахар, в стакане чае. Кортеж ремесленников-репатриантов будет неполным, если не упомянуть чистильщиков обуви — их еще называли “лакировщиками”. Самым заметным из них был варпет Киракос, у которого было свое постоянное место слева от входа в гостиницу “Интурист”. На низеньком стульчике сидел сам Киракос, а напротив — на поставленном на возвышение стуле, похожем на оставшийся от театральной постановки обшарпанный трон, спиной к столбу у входа в гостиницу, — клиент. Киракос сам изготавливал большую часть красок, имел щетки всех форм и размеров, одним словом — отборное хозяйство; принимаясь за дело, никогда не халтурил, делал свою работу с исключительной серьезностью, и самая потрепанная обувь через 10 минут выглядела так, словно ее только что купили в магазине “Андре” в Милане. Чью только обувь не чистил Киракос, скольким людям поднял настроение, и своим безупречным мастерством внушал уважение к этой кажущейся самой низкой работе, выполняемой на площадке, установленной всего на десять сантиметров выше земли.
Вторым известным чистильщиком обуви был знаменитый “Берир”, сидевший под колонками слева от входа в Центральный универмаг на улице Абовяна, про которого столько сказано и написано, что не стоит повторяться. Но что этот репатриированный старичок был одной из самых колоритных фигур Еревана, бесспорно. И третий — сидевший на тротуаре напротив выстроенной в 30-е годы в конструктивистском стиле гостиницы “Севан” варпет Вардан, чересчур серьезный и молчаливый. Ему, конечно, было далеко до уровня Киракоса, да и таким взрывным, как “Берир”, он не был, однако дело свое знал хорошо, понимал и чувствовал “язык кожи”.
Уместно ли, однако, заметить, что горбачевская перестройка вымела и унесла вдаль, наряду со многим другим, этих придававших особый колорит нашему городу мастеров, которые являлись неповторимой частью послевоенных и застойных лет Еревана.

Опустели кварталы наших “ахпаров”. Сегодня редко кого из репатриантов найдешь в Арабкире, Киликии, Зейтуне, ну, чуть больше — в Ареше. Я не ставил себе целью написать, почему они уехали, но мое сердце болит, что их нет в сегодняшнем Ереване. Их отсутствие очень заметно, они будто изначально были горожанами и придавали городу своеобразный колорит, стиль, цвет, форму. Я вспоминаю их с тоской и никак не могу понять, почему и как состоялся “Исход из Египта” в обратном направлении?
Перевод с армянского
Анаит ХАРМАНДАРЯН

На снимке: знаменитый певец Артур Айдинян и бесподобный Грачья Нерсесян.