«…А Ани? Он был для него не плодом воображения — живой реальностью»

Архив 201016/10/2010

В предыдущем номере “НВ” были опубликованы воспоминания Аветика ИСААКЯНА, которые вызвали немалый читательский интерес. И неспроста. Варпет в течение своей долгой жизни встречался и общался со многими выдающимися деятелями национальной культуры, и его воспоминания — это бесценные свидетельства времени. Взять хотя бы встречи с Гевондом Алишаном или Католикосом Хримяном. Цепкая память Варпета сохранила все нюансы его встреч и бесед.

Воспоминания Аветика Исаакяна вошли в недавно изданный к 135-летию со дня рождения поэта сборник прозы. Здесь собраны басни и сказки, легенды и предания, рассказы и главы из романа “Уста Каро”, относительно мало знакомые русскоязычному читателю. Сборник подготовлен внуком классика доктором филологии Авиком Исаакяном.
Семи-восьми лет я уже знал, кто такой Газарос Агаян. Он первый армянский писатель, чье имя мне так рано пришлось услышать. Объясняется это просто. В комнате моей старшей сестры на стене висел фотопортрет Агаяна, а на столе лежала его повесть “Две сестры” в красивом переплете.
Она глубоко почитала Агаяна и, когда вышла замуж, естественно, портрет и книгу увезла с собой.
Я смотрел на портрет Агаяна: густые усы, длинная борода, суровый взгляд, всем своим видом он страшил меня, но сестра утверждала, что это прекрасный человек с поистине ангельской душой.
Помню — она читала нам вслух “Двух сестер”. Мать моя, жена брата и служанка плакали. И я тоже принял близко к сердцу трагическую смерть несчастного Арзумана.
В 1892 году, будучи в Тифлисе, в конце ноября или в начале декабря, я навестил Ованеса Туманяна в канцелярии Кавказского армянского издательства. Ованес там служил, кажется, выполнял обязанности управляющего делами. Что это были за дела или их вовсе не было — мне не известно. Знаю только, что когда бы я ни приходил, заставал его одного. Часами мы беседовали, и никто не мешал нам.
В один из таких дней дверь конторы внезапно с шумом растворилась и вошел плечистый, богатырского роста человек с проседью в волосах, в теплом пальто, в валенках с калошами — я сразу узнал его по знакомому мне портрету: Газарос Агаян. Друзья горячо обнялись, поцеловались.
Туманян представил меня Агаяну. Тот с приветливой улыбкой протянул руку — моя потонула в его могучей ладони. Я смутился. Он сразу задал мне несколько вопросов об Александрополе, расспросил о своих старых друзьях. Потом, обращаясь к Туманяну, объявил, что на день-два приехал из деревни и прямо к нему: “Друг мой, очень соскучился по тебе, как живешь, как дети твои?..”
С Туманяном я был знаком почти три месяца, но не знал, что у него есть дети. Не скрывая своего удивления, я спросил: “Вы говорите о детях, неужели…”
— А как же, — трубным голосом возгласил Агаян, — этот ребенок — отец трех малюток…
Он стал расспрашивать о тифлисской литературной и общественной жизни — какие новости? Рассказывал о своей работе: “В деревне спокойно тружусь, запасся хорошим вином, но одинок, стосковался по людям”.
— Ованес, милый человек, читаю одну книгу, удивительную, чудесную книгу, собираюсь ее переводить. Это поэма о Будде, называется она “Свет Азии”. Автор — англичанин Эдвин Арнольд…
Я с восхищением разглядывал Агаяна — здоровый, красивый, жизнерадостный, бурного темперамента человек. Казалось, из мира сказаний шагнул к нам, в нашу действительность, легендарный витязь-военачальник, храбрый горец-охотник или отважный вожак караванов…
* * *
В 1899 году, возвращаясь из ссылки, по пути я остановился на несколько дней в Ростове, а потом в Нахичевани, куда был сослан Агаян. Навестил писателя. Он жил там с женой, сыном и дочерью. Агаян только что поднялся после болезни. Закончил писать свою “Современную декларацию” и с воодушевлением читал мне этот трактат.
В шестидесятых годах — в славное время русского социального пробуждения — молодой Агаян жил в Москве, Петербурге, познакомился с произведениями Дарвина, Бюхера, Бокля, Чернышевского, Писарева, Налбандяна… И из этих разнообразных источников сложилось его особое мировоззрение — некая смесь социализма и христианства, демократизма и гуманизма, патриотизма и космополитизма — и вся эта идейная мозаика, выявлявшая его существо, легко просматривалась в новом сочинении.
Читал громовым голосом, одухотворенно, сверкая глазами. Всей душой верил в созданную им утопию. И подобно страстным пророкам, фанатикам, хотел, чтобы и другие верили.
Ранее — в 1893 году — он очень удачно обработал некоторые эпизоды из эпоса “Кероглы”. И вот в моем представлении его образ слился с образом фольклорно-эпического героя. Будто сам Кероглы, но идейно-просвещенный, вещал языком провозвестника — не важно, что он был не на коне, а сидел в кресле.
Пока я был в Ростове, каждый день приходил к Агаяну, и мы обсуждали с ним тысячу и одну проблему. В центре наших интересов была проблема обновления мира и поисков счастья для всего человечества.
— “Современная декларация” — мое завещание, мое кредо, — сказал он на прощание.
Как-то я рассказал Агаяну услышанное от крестьян Ортагеха (или Башгеха — не помню точно): речь шла о том, что вблизи села находились развалины древнего замка, принадлежавшего по преданию князю Прошу. Легенду эту подтвердил Прошьян, заявив, что замок некогда был собственностью его рода.
— Знаю, — смеясь сказал Агаян, — не он один хочет быть князем над нами. И наш Ованес свою родословную ведет от славного рода Мамиконян. Стало быть, мы, остальные, происходим от рабов? Раз такое дело, и я считаю, что веду свой род от Кероглы. Что ты думаешь предпринять, друг мой, со своей родословной? Поразмысли об этом!..

АРХИТЕКТОР
 ТОРОС ТОРАМАНЯН

С Торосом Тораманяном меня познакомил филолог Карапет Басмаджян. Это было осенью 1903 года в Александрополе. Летом этого года они приехали из Европы и занимались в Ани изучением древних памятников.
Карапет Басмаджян с большой похвалой отозвался о Тораманяне и попросил меня и моих товарищей оказывать ему всяческое содействие в делах.
Тораманян произвел на меня впечатление человека неяркого, молчаливого и застенчивого. После нашей первой встречи он больше не показывался. Нам нигде не приходилось видеться, и мы стали постепенно забывать о нем.
Но зимой меня с ним неожиданно свел случай. Я ехал в Вагаршапат, и мы очутились в одном вагоне. Сидя у окна друг против друга, мы разговорились. Я спросил о планах его работ в предстоящем году.
— Буду работать в Ани, такова моя цель…
Беседа внезапно прервалась — захватило зрелище, открывшееся нашим глазам. На заснеженных, белых полях, под синим небом, при ярком дневном освещении потянулся волшебный караван красноватых крепостных стен Ани, он приближался, будто двигался нам навстречу, но поезд прошел вперед, и город исчез за холмами…
— Да, — продолжал Тораманян, — мне придется долгие годы, до конца дней трудиться здесь, однако и целой моей жизни не хватит для изучения несметных сокровищ Ани.
Почти все зимы Тораманян проводил в Александрополе, занимаясь систематизацией и обобщением собранных за лето материалов. Здесь он писал свои исследования.
В Александрополе он не был принят в богатых семьях, но его знала и уважала городская интеллигенция, любили и ценили его в ремесленной среде — каменщики, кладчики — мастера, прославленные по всему Закавказью.
Я часто видел его в народных кофейнях, где он беседовал с рабочими о строительном искусстве. Надо сказать, что сам он внешностью, манерами мало отличался от простых мастеров-самоучек, хранителей традиций: небритое, густо заросшее щетиной лицо, непритязательная одежда, большой цветастый носовой платок, жестяная табакерка…
И в кофейнях, и у себя дома каменщики-мастера усаживали Тораманяна во главе стола, всячески выказывая свое почтение. Звали его просто “Архитектор”: “Архитектор пришел”. “Архитектор, что тебе подать?” “Кофе Архитектору!”
Были люди, которые никогда и не знали его настоящего имени. Слово “Архитектор” все чаще воспринималось как имя собственное, и в ближайших селах были случаи, когда новорожденных крестили этим именем.
Архитектор — я, так же как и все, называл его этим именем — начиная с 1903 года работал в Ани и в окрестностях, в Шираке Камсараканов — в Магасаберде, у соборов Оромоса, Текора, Мрена, в Багнайре, Багране…
Эти и особенно последующие годы были героическим периодом неустанных раскопок и изучения древних памятников в Ани — период, которому положил начало академик Николай Марр со своими русскими и армянскими учениками, среди которых был ставший впоследствии известным ученым Иосиф Абгарович Орбели.
Я ездил в Ани почти каждый год, а иногда дважды в году. Незабываемое, прекрасное время провел я с ними в чудесном Ани. Был год, когда туда приехал также наш дорогой талантливый актер Арам Вруйр. Он фотографировал памятники древней столицы.
* * *
Однажды Архитектор производил обмеры и составлял чертежи маленькой Пастушьей церкви, находившейся в черте города Ани, а Вруйр фотографировал ее.
— Эта церквушка — настоящая жемчужина, нет равной ей. К несчастью, она очень обветшала, едва держится, — грустно вздохнул Архитектор. — Не сможешь ли, — обратился он ко мне, — организовать в Александрополе сбор средств для реставрации? Где нужно, подлатали бы, поставили подпорки и спасли бы от верной гибели. Жалко ведь! Денег понадобится немного. Что скажешь?
Он произнес эти слова с таким чувством, что я не мог не откликнуться на них. Я обещал исполнить желание друга. В Александрополе с помощью двух старожилов — Никогайоса Карапетяна и Вагаршака Степаняна — без особого труда собрали около тысячи рублей. Это был сказочный подарок Архитектору, который использовал его для охраны бесценного памятника зодчества.
Он ощупал, измерил, начертил, сравнил, сопоставил между собой разрушенные и полуразрушенные сооружения нашей страны и обнаружил, очистил от всего наносного чисто армянское, национальное, самобытное. Властной рукой выковал свою замечательную теорию армянского искусства. С закрытыми глазами, как досконально прочитанную и отлично усвоенную книгу, он знал все страницы нашего искусства — буквы, колонны, постаменты, ризницы, форму арок и куполов, скульптуры, фрески и каждый обломок.
А Ани? Он был для него не плодом воображения — живой реальностью. Перед его глазами проходили давние события, явления, картины. Архитектор чувствовал далекое прошлое города, слышал его голос.
В Ани для него не было руин, мертвых или полумертвых вещей. Крепостные стены, храмы, замки, башни, гражданские сооружения — буквально все представало перед его мысленным взором в первозданном, нетронутом виде, как бы в полной сохранности и совершенстве, потому что все это он воссоздал безошибочным воображением ученого и художника. Казалось, он знал зодчих, строивших эти прекрасные здания, расспрашивал их, работал с ними, учился у них и поэтому проник в тайны их мастерства. Лишь очевидец и соратник, их современник мог столько знать. Если память мне не изменяет, ему было известно имя не только гениального зодчего Трдата, но и имена и символы многих других мастеров.
Гляжу на Кафедральный собор. Под призрачным лунным светом собор кажется привидением, он бесконечно красив, словно одухотворен. И кажется, что, невесомый, он вот-вот оторвется от земли и полетит в бездонную глубь неба, туда, в мир Платоновских идей, чтобы очутиться рядом с бессмертными, вечными, совершенными формами и прообразами, на своем троне, откуда и опустился он на армянскую землю.
Указываю на собор и говорю:
— Вот оно — прекрасное, Архитектор. Это наш Парфенон.
— Верно, — отвечает Тораманян, — с той только разницей, что Парфенон из мрамора, а наш памятник из скромного армянского туфа.
Заколдованная тишина уже нарушена, и Архитектор своим густым, ровным голосом начинает рассказ о нашем искусстве…
“Нашей архитектурой, — сказал он, — несправедливо пренебрегали, но она занимает достойное место, хотят того или нет. Кроме своего и искусства могущественных народов, Европа ничего не признает. Кто такие армяне, чтобы иметь собственное искусство?.. Так думают они. Пусть так и думают, а мы поступим по-своему. Армяне издавна были строителями. Страны Арарат и Ману, из соединения которых, вероятно, произошло название Армении или Армени, изобилуют превосходными сооружениями. Их следы мы видим в Ване-Тоспе, на берегах Севана и в других местах. Навыки строительного искусства армяне унаследовали от своих предков. Богатая камнями страна давала зодчим и мастерам неисчерпаемый материал. Каменщики, резчики по камню имели под рукой податливые вулканические породы — туфы. Искусные мастера с легкостью придавали им желаемые формы. В этих камнях наш народ воплотил свою душу, мечты, стремления, свой вкус. Так, в течение веков, стараниями поколений создавался самобытный армянский архитектурный стиль, который отныне не подлежит сомнению. Ани — зеркало армянской культуры. Присмотрись внимательно к Кафедральному собору — в нем душа нашего стиля. Посмотри, как он возвышен, потому что прост и ясен. Прост, потому что он просеивался сквозь многовековую культуру, очищался, сбрасывая с себя все лишнее, сделался чистым, как кристалл. Когда смотришь на Кафедральный собор или соборы Текора, Ереруйка, Рипсиме, они кажутся лучезарным видением. Красота искусства многих народов часто возбуждающа и мятежна, а красота нашего искусства несет умиротворение, успокоение, зовет к созерцательности. В этом сущность и философия армянского зодчества. С Армянского нагорья образцы нашего искусства спустились вниз, получив распространение на Балканах, в Византии, Италии, Германии, Франции. Наши мастера-беженцы, зодчие-тондракийцы, изгнанные из родных мест, а также представители народов-завоевателей разнесли приемы нашего искусства по многим странам. И эти принципы стали источниками вдохновения и подражания для византийского, готического, романского и даже арабского искусства… Это горькая истина, в Европе с трудом ее примут, это может задеть ее честь, но правда должна восторжествовать. Одно ясно для высокомерной Европы — искусство армян вовсе не зависело от упомянутых искусств, ибо существовало до них. Но я думаю, вопрос от влияниях второстепенен. Достаточно и того, что наше искусство имеет свое неоспоримое место во всеобщей истории архитектуры народов мира. Этим я горжусь и утешаюсь”.
Так закончил свое слово архитектор Тораманян.
* * *
В 1926 году, возвратившись из Европы на родину после почти пятнадцатилетней разлуки, я снова увиделся с Тораманяном. Время оставило на нем жестокие следы — постарел, поседел, стал тучным. Пошаливало сердце. Но настроение у Архитектора было хорошее, он остался тем же оптимистом, чистосердечным, прямым человеком.
Тогда он только что оправился после тяжелой автомобильной аварии, о которой рассказывал со смехом. Но постоянно с горечью говорил о потере своих рукописей, рисунков, чертежей при вторжении турецких войск в Ширак и Александрополь.
Он собрал несметное количество материала, находящегося в хаотическом состоянии. Я с удивлением смотрел на кипы бумаг, чертежей, снимков, рисунков, которым только еще надлежало найти место в монографии. Однако Архитектор изо дня в день терпеливо приводил в порядок все собранное, снова и снова с любовью перебирал это скопище материала. И вместе с тем находил время и силы участвовать в новых раскопках, экспедициях.
Весной 1930 года, отправляясь за границу, я заехал в Вагаршапат проститься с Архитектором. Переночевал у него. Утром вместе пошли к Звартноцу — перед отъездом в чужие края захотелось мне еще раз взглянуть на единственную в своем роде красу. Долго бродил я вокруг Звартноца. Тораманян рассказывал о результатах ранее проведенных раскопок. Говорил не умолкая с энтузиазмом — ведь речь шла о Звартноце!

АЛЕКСАНДР СПЕНДИАРОВ

Имя великого композитора Александра Спендиарова я услышал впервые много лет тому назад вместе с чудесной симфонией “Три пальмы”. Тогда она меня очень взволновала, но на этом и закончилось мое знакомство с его творчеством.
Спустя годы, в пору моей скитальческой жизни за границей, у меня была волнующая встреча с его музыкой. В Венеции, в прекрасный осенний вечер, я сидел в кафе на площади Святого Марка, словно сотканной из мрамора. Поглядывая на отливающее золотом море и на сказочный Дворец дожей, я слушал музыку в исполнении городского оркестра — банды Муничипале, которая играла на площади.
Венецианский оркестр известен во всей Европе и считается вторым после римского — эти два оркестра всегда одерживали победы на международных конкурсах.
Обычно оркестр исполнял шедевры классической и современной музыки — произведения Верди, Брамса, Вагнера, Бизе, Гуно, Леонкавалло и других. Но в тот вечер мне послышались какие-то родные, близкие сердцу звуки, которые словно прилетели с далекой родины.
Что это? Иллюзия? Сон? Откуда это?..
Я тотчас же подзываю официанта и прошу узнать — какую пьесу исполняет оркестр? Он возвращается и сообщает: Спендиаров, “Эскизы”.
После я узнал, что произведения Спендиарова довольно часто исполняются в больших европейских городах прославленными оркестрами.
Мне довелось еше много раз слушать музыку А. Спендиарова, чаще всего в Милане, где каждый день исполняли что-либо из его произведений.
* * *
Личное знакомство с замечательным композитором состоялось в конце 1926 года, после моего возвращения на родину.
Первое впечатление от этого необыкновенного талантливого музыканта было: он не от мира сего. Казалось, ноги его едва касаются земли, а душа парит на неведомых высотах — там сосредоточены все его мечты и думы. Этот замкнутый человек, казалось, улавливает звуки, голоса, недоступные нам.
К сожалению, наше знакомство и дружба длились недолго — всего один год. И поэтому немногочисленны были наши встречи. Спендиаров интересовался лирикой и подумывал переложить на музыку некоторые из моих стихов, главным образом те, что были написаны по народным мотивам. Он хотел ближе, глубже познакомиться с армянским народным мелосом. Несколько раз мы уславливались посетить места, где можно услышать народные песни — армянские или азербайджанские.
В ночной тишине на улице Абовяна играл на свирели слепой беженец из Вана. Спендиаров внимательно слушал его. Раза два мы посещали с ним маленькие харчевни — от них ныне не осталось и следа, там бывали певцы и музыканты.
Бывали мы и в азербайджанской чайхане, где на многострунных длинных сазах местные и прибывшие из Азербайджана ашуги, соревнуясь друг с другом, исполняли песни Кероглы, из “Ашуг-Гариба”, “Асли и Керем” и многие другие.
Несколько раз встретились мы и с бесподобным Сашей Оганезашвили, прекрасным кяманчистом.
Я с интересом наблюдал, как несравненный властелин созвучий с детской непосредственностью и восхищением воспринимал стихию народной песни. И с воодушевлением пояснял мне кристальную ясность, звучность, непосредственность и искренность народной песни — Lied-а. Он говорил, что национальная музыка должна создаваться на основе народной песни и, питаясь ею, синтезироваться с европейской музыкой.
Однажды вечером — этот прекрасный вечер я не забуду никогда — ко мне зашел Романос Меликян, мой близкий и любимый друг, чтобы отправиться в гости к архитектору Александру Таманяну. В тот вечер отмечали день рождения Таманяна и среди приглашенных был также Спендиаров.
Итак, мы пошли в гости к Таманяну. Таманян показывал нам свои новые эскизы, проекты, снимки, макеты, Спендиаров исполнял свои произведения, Романос — свои. Архитектура и музыка — смежные и близкие области. Наших выдающихся творцов искусства — архитектора и музыканта — связывала дружба, взаимная симпатия, они превосходно понимали друг друга. Когда Таманян с воодушевлением перебирал, показывая нам, снимки своих уже построенных и еще не воздвигнутых зданий, Спендиаров радовался от всей души. Точно так же радовался Таманян, когда замечательный композитор исполнял свои произведения или Романос играл свои собственные вещи и песни Комитаса. Архитектура и музыка в этот вечер выступали в чудесном сплетении и равно покоряли нас…
Последнее воспоминание о незабвенном Спендиарове — весной 1928 года в Доме культуры он дирижировал отрывками из оперы “Алмаст”.
В памяти запечатлелись его движения, ритмика рук. Будто уже сказав нам последнее “прости” и повернувшись к нам спиной, он уходил, не оглядываясь, все отдаляясь от нас…

ГАЗАРОС АГАЯН