«Он родителям заявил, что меня опасно выпускать из клиники»

Архив 201027/07/2010

История армянского диссидентства кроме того что не слишком богата событиями и именами, она еще и плохо нам самим знакома. Одним из тех, кто почти 40 лет назад начал борьбу с советской официальной ложью и фарисейством, был Александр МАЛХАЗЯН (1943-1982). Блестящий интеллектуал, знавший несколько языков, он пытался поднять голос протеста — едва не одинокий и единственный.
Он писал письма и обращения, разоблачающие партократию и ее подручных на разных уровнях власти. Кроме прочих он касался “узкоармянских” вопросов, как-то: бесчеловечные условия труда на строительстве армянской АЭС и туннеля Арпа — Севан и т.д.
В итоге его таки настиг “карающий меч” системы. Александр Малхазян прошел сквозь ад психушек Москвы и… Еревана с их умными докторами, антисанитарией, поборами, издевательствами и “лечением”. В 1980 году попал в олимпийскую “очистительную” струю и смог выбраться из СССР во Францию. Весной 1982 года на тихой дороге в Бретани Малхазян врезался в грузовик — навыки вождения у него были очень скромные. 11 апреля он скончался в больнице и был похоронен на кладбище г.Динан в Бретани. В суровом 1993 году журнал “Литературная Армения”, пожалуй, впервые явил читателям армянского диссидента Александра Малхазяна. С любезного согласия редактора “ЛА” мы вновь возвращаемся к этой теме. Предлагаем читателям открытое письмо А.Малхазяна генсеку Брежневу, а также “ответ” на это письмо, изложенный самим автором. Образец иронической прозы, от которой перехватывает дыхание… К сожалению, фотографий автора обнаружить не удалось.

Уважаемый товарищ Генеральный Секретарь

Шумиха, поднятая западной прессой вокруг пресловутой проблемы прав человека в СССР, вынудила и Вас уделить несколько слов “инакомыслящим” гражданам СССР в Вашем выступлении на XVI съезде профсоюзов. Так как в Ваших высказываниях относительно “инакомыслящих” бросается в глаза злоупотребление правом главы государства искажать действительное положение вещей, я счел своим долгом адресовать Вам это письмо.
Прежде чем перейти к изложению сути, обращу Ваше внимание на типичное явление советской действительности: за несколько дней до начала XVI съезда профсоюзов в Армении на строительстве Арпа-Севанского туннеля в забое погибли 9 человек в результате отравления ядовитыми газами, но местная печать о трагическом случае хранила “скорбное” молчание, так как случай произошел не где-то в Индонезии, а рядом, к тому же это не единственный случай гибели людей в забоях за время строительства Арпа-Севанского туннеля. А профсоюзам было не до того — профсоюзы готовилась к получению ордена “За большие заслуги в деле коммунистического воспитания трудящихся СССР”.
В усиливающейся в СССР критике царящего в стране планомерного произвола Вы усматриваете три разновидности: критика добросовестных, критика заблуждающихся и критика оторвавшихся от общества. Оставив в стороне добросовестно заблуждающихся и заблуждающе добросовестных, Вы останавливаетесь на деятельности “нескольких оторвавшихся от нашего общества лиц”. Вы заявляете, что они “становятся на путь антисоветской деятельности, нарушают законы” и “наш народ требует, чтобы с такими, с позволения сказать, деятелями обращались как с противниками социализма, пособниками, а то и агентами империализма”. Вы обещаете и в дальнейшем “принимать в отношении них меры, предусмотренные” Вашим законом. Вы считаете Вашим священным долгом защищать “права, свободы и безопасность 260 миллионов советских граждан от действия подобных отщепенцев”.
Получается, что поторопились Вы с обещанием “не вынимать шашку из ножен”, данным при получении маршальских регалий, — “священный долг” вынудит Вас пустить в ход “карающий меч”. А ежемесячник французских коммунистов “Avant-garde”, не считаясь с Вашим “священным долгом”, в январском номере заявляет, что в СССР наблюдаются рецидивы нарушения социалистической законности, осужденные на ХХ съезде КПСС.
Да, в СССР существует антисоветская деятельность противников социализма, и источником этой деятельности является Ваша партия. Ваша партия является самым опасным противником социализма, так как своей деятельностью на протяжении десятилетий попирает и извращает идеи социализма и коммунизма. В свое время Ленин назвал русский марксизм карикатурой на марксизм, ныне Ваша партия превратила русский социализм в отталкивающую карикатуру нa социализм. Оглушая и оглупляя народные массы, Ваша партия превратила Россию со всеми ее придатками в мощную военную державу с небывалой в истории государств диспропорцией между военной промышленностью и всеми остальными отраслями народного хозяйства. Ваша партия на протяжении десятилетий создает благоприятные условия для недобросовестного отношения к труду, для злоупотребления властью, для хищений, взяточничества, очковтирательства, для превращения большинства населения (в особенности членов партии) в “рабов собственной подлости”, что в современную эпоху тормозит развитие экономики и культуры не только в пределах СССР.
Вы часто напоминаете о 20 миллионах советских людей, убитых в войне против фашизма. А сколько миллионов советских граждан было уничтожено Вашей партией в мирное время?! И не является ли долгом и правом каждого советского гражданина требовать лишения власти и привлечения к ответу Вашей партии за преступления, совершенные и совершаемые против человечности, за неисчислимое распыление духовных и материальных богатств советского общества? Но Ваша партия, являясь фактическим законодателем в СССР, издает законы, санкционирующие произвол власти и гарантирующие для нее — для партии — безнаказанность.
…Верно Ваше утверждение, что Ваши законы предусматривают карательные меры по отношению к “отщепенцам”, но Ваши законы являются законами против тенденций, законами, не дающими объективных норм, т.е., согласно Марксу, террористическими законами. Вы присваиваете Вашей партии право защищать “права и свободы 260 миллионов советских людей”. Если и нуждаются 260 миллионов советских людей в защите, то от произвола и насилия, чинимых Вашей партией. И в любом случае всякое общество является порабощенным и достойно порабощения, если нуждается в защитниках в виде богов, царей или партий. Действительно свободное общество способно само защищать свои права и свободы.
Для “нескольких оторванных от общества лиц” Ваша партия содержит несколько сотен концентрационных лагерей и тюрем, а заботясь о свободах советских граждан, Ваша партия не доверяет им даже при поездках в страны, где у власти находятся “братские партии”. Таково право Вашей партии — право, которое “не только может наказывать за преступления, но и выдумывать их”.
22.03.77

Через некоторое время после отправления письма в ЦК КПСС, в котором выражался протест против систематического нарушения властями коммунистических принципов, в подтверждение чего были приведены примеры антисоциалистических явлений, я был вызван в ЦК КП Армении для собеседования с членом бюро, завотделом партийной работы А.Степаняном, который после некоторого разглагольствования о том, что былая честность, вера утрачены народом, заявил, что, увы, мелкобуржуазный дух проник в ряды партии, вплоть до руководства, но на данном этапе бороться с этим пороком невозможно (?), надо просто подождать, пока сам собой не исчезнет этот порок. На мой ответ, что целью моего письма не является получение таких признаний, он заявил, что вынужден в таком случае сообщить обо мне в органы госбезопасности.
Спустя некоторое время я отправился в Москву, чтобы получить непосредственный ответ на мое письмо. В приемной ЦК КПСС несколько десятков посетителей выстроились в очередь для записи на прием. Мне в этой очереди стоять не пришлось, так как подошел тут же по залу расхаживающий лейтенант, потребовал мои документы и повел в какую-то комнату, где начал расспрашивать о целях моего прихода. Получив ответы на все свои вопросы, в заключение спросив, не болел ли я психическими болезнями и бросив несколько насмешливых, по его мнению, реплик, лейтенант вернул мне документы, заявив, что мне надо подняться на второй этаж к Николаеву. Этот самый Николаев выразил благодарность за мое письмо и сказал, что со мной по внутреннему телефону будет говорить Чернов. Чернов заявил, что изучает письмо, предложил мне вернуться обратно домой и ждать. Когда я сказал ему, что навряд ли нынешнее руководство попытается искоренить те пороки, которым оно до сих пор потворствовало, и поэтому ввиду безуспешности предпринятых мной попыток с помощью печати, партийного руководства бить тревогу: революцию отдаляет не только время, но и дела, — пусть предоставят мне возможность покинуть пределы страны, Чернов попросил подождать полчаса. Через полчаса он сообщил, что этими вопросами занимается МВД республики и, пожелав удачи, попрощался со мной.
Отойдя от приемной ЦК на несколько десятков метров, я был остановлен милиционером и человеком в штатском и на “Волге” препровожден в отделение милиции, где, убедившись, что при мне нет ничего недозволенного, продержали довольно долго в каком-то грязном помещении, поставив на дверях моложавого милиционера. В помещении кроме меня находились еще двое: молодой пьяница, старающийся понять, где он находится, и существо женского рода, которое время от времени обменивалось с милиционером матерщиной. Через некоторое время явился худой, с ног до головы серый человек с отвислой мокрой губой, который, пытаясь пристально смотреть мне в глаза, задавал вопросы. Затем меня посадили в машину, рядом с шофером сел мокрогубый, а со мной, в задней части машины, сели два молодых субъекта. Машина заехала в заваленный стройматериалом двор, мокрогубый вышел, его место занял человек средних лет внушительной комплекции, и вновь машина поехала по московским улицам. Так доехали до какого-то двора, через который меня провели в помещение, где сидели люди в белых халатах, один из которых, полненький с усиками, недовольным голосом начал задавать вопросы и заполнять чистый лист бумаги. Заглянув в бумагу, я узнал, что страдаю манией преследования. К концу рабочего дня, после описи имеющихся со мной вещей, в закрытой машине я был доставлен в одно из психиатрических заведений Москвы, где, получив больничную одежду, был препровожден к больным. Подошел санитар и заявил, чтобы без его разрешения не выходил из палаты, в которой вместе со мной находились пять человек, из коих трое были привязаны простынями к койкам. Перед сном санитар с двумя алкоголиками из другой палаты жестоко избили одного из тяжелобольных по фамилии Алехин, при этом санитар сдавливал горло больного, внимательно прислушиваясь к хрипу, а его “помощник” тапочкой бил по лицу.
Через день меня повели в кабинет врача, после некоторого опроса было решено перевести меня из 5-й палаты в 1-ю, где больные имеют уже полотенца и туалетные принадлежности, которые хранятся у медицинской сестры. После первого собеседования с лечащим врачом Л.С.Юкиш и.о.завотделения А.И.Зискинд заявила, что она займется мною, так как Л.С.Юкиш отказалась от моего лечения ввиду того, что не имеет дело с больным. Лечение А.И.Зискинд заключалось в уговариваниях и просьбах перестать обращать на себя внимание органов и т.п., и она каждый раз удивлялась, как можно в такой жуткой обстановке — в их отделении — заниматься чтением.
На седьмой день меня повели к зам.главного врача Кузнецову. Он задавал вопросы, я ему отвечал. Выборка вопросов создавала впечатление, что их задает человек, далекий от психологии и с довольно низким КИ (коэффициент интеллектуальности). Когда речь зашла о фактах рукоприкладства, он ограничился заявлением, что за это у них наказывают, не поинтересовавшись, когда это имело место и с чьей стороны. Он был настолько наивным или прикидывался им, что корни социального бедствия — алкоголизма — видел в плохой традиции и привычках русского народа. В заключение разговора он пообещал намного худшие заведения и принудительное лечение, если я не откажусь от своих намерений. С диагнозом шизофрении я был отправлен в Ереван, где время от времени ко мне наведывались называвшие себя врачами психо-неврологического диспансера особы.

Вечером 14 декабря явился милиционер с письменным указанием препроводить меня как социально опасного больного в психо-неврологический диспансер. В этот же день днем моего отца вызвали в КГБ, где ему сообщили, что им известна моя деятельность последних лет, которая в основном похвальна, и теперь они готовы помочь мне устроить мою жизнь, но при условии, что я забуду о своем намерении эмигрировать и перестану беспокоить государственные органы. В диспансере главный врач Овакимян, поздоровавшись, заявил, что я болен и мне необходимо лечиться и что они обязательно меня вылечат. Ему поддакивала врач Багдатян. Он меня видел впервые, а она — во второй раз. Мне дали больничную одежду, указали койку, на которой я буду спать, и продержали там до понедельника — 4 дня.
Диспансер этот находится в старом грязном здании, на втором этаже — администрация, а на первом — больные. В одной комнате вплотную друг к другу находятся 8 коек для мужчин, а также две комнатушки с тремя койками для женщин. В одной из этих комнатушек 1 койка и кухонный шкаф, а также умывальник с холодной водой, которой мыли посуду. Кормили больных в коридоре, где стоял смрад, представляющий собой смесь из запахов грязного туалета, окурков, разбросанных по коридору, и подозрительных на вкус и вид обедов. Все вкусное, что приносили для больных родные, санитары уносили, чтобы порадовать своих домочадцев. При малейшей возможности санитары использовали больных женщин для удовлетворения своей похоти. По ночам приезжали дружки этих санитаров поинтересоваться, нет ли чего-нибудь для них на несколько часов. В понедельник меня вызвали к заведующему этим грязным отделением Земфире, отчества и фамилию которой не узнал. Это была женщина средних лет с признаками истерии, с золотыми зубами и ярко намазанными губами. При записи истории болезни она со спокойного тона перешла на выкрики, а на прощание заявила, что я ненормален и должен содержаться в психиатричке.
В понедельник после полудня меня доставали в психиатрическое заведение Еревана. До отхода ко сну меня продержали в коридоре, где, громко разглагольствуя, ходили больные и на полную громкость был включен телевизор. С папиросой в руках, санитары расхаживали по коридору, прогоняя всех курильщиков в туалет, где не работала канализация. Заставляя больных в течение дня несколько раз мыть и подметать полы, санитары при надобности сморкались на пол и сорили где попало. Когда все отошли ко сну, мне сказали, что мест нет и эту ночь придется спать на полу. Взяв на анализы мочу, венозную и артериальную кровь, записав мои ответы на задаваемые вопросы, мне сказали, что придется несколько дней ждать, до прихода профессора Меграбяна, который должен поставить диагноз, в соответствии с диагнозом приступят к моему лечению. Пришлось признать правоту московских врачей, обещавших мне худшие условия. Следствием бесплатного медицинского обслуживания являлось смешанное содержание людей с нервными расстройствами, с психическими, расстройствами, наркоманов и алкоголиков, стариков, не способных самостоятельно ни есть, ни ходить по естественным надобностям, и хулиганствующих юнцов, забавляющихся подзатыльниками и зуботычинами. Обеды для больных варились со следующим расчетом: чем больше больных откажется от обеда, тем больше корма достанется содержащимся при отделении свиньям и тем больше мяса достанется больничному персоналу. Одной заварки считалось достаточным, чтобы поить чаем больных два-три дня, разливая горячую воду в пластмассовые стаканы, на донышке которых было написано: только для холодной воды. И, как обычно, значительная часть домашнего питания и сигарет больных исчезала. По этажам прогуливались безбоязненно крысы, на которых с отвращением, но без протеста взирали родные, ожидающие своих больных.

Через неделю после прибытия из диспансера меня повели на прием к профессору Меграбяну.  Первая встреча показала, что то, чем мнит себя профессор, весьма далеко от того, кто он есть на самом деле: все та же бросающаяся в глаза ограниченность, стереотипность, низкий уровень культуры. Собеседование, или допрашивание, было прервано, так как профессору сообщили, что явились родные покончившего с собой больного, которого он вместе с представительной комиссией признал здоровым и выпустил из психиатрички. В тот же день профессор заявил моим родителям, что диагноз московских врачей неверен, что у меня нет никаких психических расстройств. Но на следующий день меня повели в процедурную, где сделали внутреннюю инъекцию глюкозы, и врач заявила, что профессор назначил уколы инсулина и глюкозы.
Приближались новогодние праздники, и родители обратились к главному врачу с просьбой позволить мне встретить Новый год в кругу семьи (11 человек были отпущены на праздники домой). Когда меня вызвали и сказали, чтобы я написал заявление с просьбой отпустить на праздники домой, я написал на имя главного врача заявление, в котором требовал выписать меня из больницы, так как мое пребывание в ней не имеет отношения к моему психическому или нервному состоянию. Через два-три часа меня повели к главному врачу Арутюняну, который начал опрос, прерываемый телефонными разговорами о мясе, рыбе, лимонаде и прочей необходимости для новогоднего стола. Этот администратор с подмоченной репутацией, которому только судебное отделение психиатрички, не говоря о других отделениях, может дать возможность делать свадебные подарки типа четырехкомнатной кооперативной квартиры с автомашиной в придачу, заявил, что у меня болезненные взгляды, от которых они обязаны меня освободить с помощью химических препаратов. Когда я ответил, что если он имеет в виду мои письма, то в них выражены не мои взгляды, а выдержки из трудов Ленина и, следовательно, он мысли Ленина считает болезненными, у него на левой щеке появился тик. Посла этого он родителям моим заявил, что меня опасно выпускать из клиники и что я нуждаюсь в длительном стационарном лечении.
В эти дни я случайно узнал, что психиатрические заведения не имеют права держать у себя больных без согласия родных, и сказал моим родным, чтобы они потребовали моей выписки. Отец отправился в КГБ, куда его вызывали до моей изоляции, и потребовал отмены уколов инсулина. Оттуда по телефону было дано указание врачам приостановить уколы. После праздников меня опять повели к главному врачу. На этот раз разговор приобрел иную форму и содержание. Начав с того, что многое у нас не так, как должно было быть, что, к примеру, ему известно о взяточничестве, воровстве, пьянстве, безответственности санитарно-врачебного персонала, но он бессилен что-либо изменить. Поэтому я должен дать письменное обещание впредь не беспокоить власти своими письмами и признаться, что прежде ошибался в своих обвинениях, за что меня сразу же выпустят и никто не будет беспокоить, в противном случае они могут, признав меня больным, отправить в психизолятор, находящийся где-то в России, или, признав меня здоровым, передать КГБ. На следующий день меня повели к профессору Меграбяну, где кроме него находились зам.главного врача, заведующий отделением Бадалян и представительный мужчина, пожилой, в черном костюма, который все время хранил молчание (потом узнал, что это был полковник из КГБ), позже присоединились к ним два врача (обе женщины). Профессор сказал, что от их диагноза зависит мое дальнейшее пребывание в их заведении, и не мог скрыть свое недовольство, когда я сообщил ему, что, по словам главного врача, мое пребывание у них зависит от моего обещания, а не от диагноза. Затем все трое начали задавать вопросы. Узнав, каким образом в первый раз я попал в психиатричку, профессор заявил, что образ действия властей был подсказан их интеллигентностью. Вся компания признала справедливым заключение одной из их коллег, что я ненормален, поскольку не хочу понять, что с волками жить — надо по-волчьи выть, но промолчали, когда я заметил, что в таком случае верно, что человек человеку — волк. Затем профессор спросил: что я от них ожидаю (?), чего я бы хотел от них (?). Я ответил, что пусть они делают то, что обязаны делать, — поставить правильный диагноз, на что oн ответил, что у меня неврастения, вследствие чего я неуравновешен, и, разумеется, из-за этого меня не будут держать в их заведении, но… и начался рефрен: я должен обещать отказаться от намерения эмигрировать, не беспокоить власти, а он со своей стороны сделают все, чтобы я полностью использовал свои знания на благо общества. Не получив никакого ответа, он вспомнил о народниках и предположил, что, наверное, у меня есть желание идти в народ (!). Затем добавил, что он со мной встретится на следующий день, чтобы услышать мой ответ. На следующий день мне сообщили о выписке из психиатрички. Но прежде чем выпустить, без моего ведома, для перестраховки, у отца была взята подпись о том, что он будет поддерживать связь с диспансером.
В 1967 году на первое обвинительное письмо, направленное в “Правду”, был ответ из редакции, что я искажаю ленинскую теорию. В 1972 году в сентябре ответом на второе обвинительное письмо было семидневное содержание в одной из московских психиатричек и диагноз шизофрении. В 1972 году в декабре появилось третье обвинительное письмо, по всей вероятности, так и не достигшее адресата, но тем не менее ответом было двадцатидневное удержание в ереванской психиатричке.