“Проси велосипед у своего любимого отца Сталина”

Архив 201004/12/2010

Завтра исполняется 85 лет замечательному человеку — профессору-консультанту консерватории Якову ЗАРГАРЯНУ. Он весьма заметная звезда армянского культурного небосвода. И уже несколько десятилетий. Пианист. Педагог. Коллекционер. Писатель. Его жизнь — длинная цепь историй и фактов — от веселых и забавных до грустных и драматических. Многие из них он запечатлел на бумаге, так появились на свет шесть увлекательнейших книг, не считая двух пособий и множества статей. В них не только сам автор и его ближайшее окружение, а огромный срез ереванской, и не только ереванской, жизни. Обладатель цепкой, едва ли не фотографической памяти, он однажды взялся за перо, и дело пошло на лад, к удовольствию читателей.

Мало кто знает, что задолго до своих книг он буквально спровоцировал создание двух книг об Армении. Одну об армянском искусстве написал венгерский искусствовед Кароль Гомбош, другую, “Армения — открытый музей”, — журналистка Юлия Кириллова. Великолепные книги. Якову Заргаряну удалось живо и с юмором рассказать о днях минувших. Он прекрасно сознает, что даже частная жизнь — это камушек в мозаике недавней истории. А потому как человек системный в течение десятилетий собирал не только произведения искусства, но различные документы-”бумажки” и артефакты. Часть из них он обратил в толстенные собственноручно изготовленные альбомы для своих потомков. Тут вырезки, рецензии, отзывы, благодарности, пригласительные билеты, программы, фотографии.
Вот свидетельство первого публичного выступления. “Ереванская детская олимпиада. 9 мая 1935 год. Программа профмузыкальной школы им.А.Спендиаряна. Гедике-пьеса. Чайковский. Исполняет Я.Заргарян. 9 лет”. Вырезка из газеты “Пионер канч” (1940 г.) “А меня воодушевил Флиер”. И подпись “Я.Заргарян”. Фотография Доски почета студентов Горьковской консерватории. “Заргарян Яков — Сталинский стипендиат”. Зеленая красноармейская книжка с красной звездой: “Яков Сергеевич Заргарян — младший сержант музвзвода, январь 1943 г., доброволец”. “Программа заключительного концерта 3-го окружного смотра красноармейской художественной самодеятельности частей Северо-Кавказского ВО… Джаз-оркестр “Танкист”: Я.Заргарян — “Солнечный Азербайджан”. Таких и подобных “камушков” в его “мозаике” много.
Яков Заргарян — органичная часть нашей художественной жизни. Он любил и дружил с художниками, они любили, дружили и изображали его. И так уже полвека. Портретов, рисунков, картин, шаржей и скульптур сегодня ровно 57. О его страсти к собирательству хорошо известно. Свою книгу об этом он предварил максимой Бальзака: “Пристрастие к коллекционированию — первая ступень умственного расстройства”. Как сказать… Кроме живописи и графики Яков Сергеевич с 63-го собирает расписанные художниками деревянные яички. Он им — яичко, они ему — маленькое расписное чудо. Таких уже почти 500 штук со всех континентов и десятков стран.
Что еще можно сказать о Якове Сергеевиче? А можно о нем сказать еще очень и очень много. Самое главное, что человек он по всем статьям ценнейший, необходимый. В свои 85 лет он по-прежнему в вечном движении, в курсе всех арт-событий. С ним легко, интересно и приятно общаться…
Редакция “Нового времени” поздравляет Якова Сергеевича, своего коллегу и многолетнего автора, с юбилеем и желает ему благополучия и здоровья. А энергии ему не занимать.
МЕЧТА О ВЕЛОСИПЕДЕ

У отца появился идефикс: его сын должен стать лучшим учеником школы. И как только Евгения Аркадьевна ушла, отец сказал мне:
— Если ты станешь лучшим учеником школы, я подарю тебе все, что ты захочешь.
— И велосипед подаришь?
— И велосипед!
Велосипед был моей мечтой в последние полгода. Эта мечта появилась у меня сразу же после того, как мальчишка, живущий в доме напротив нашего, стал обладателем велосипеда. Не большого — для взрослых, а поменьше — для детей. В Ереване такие велосипеды не продавались. На мой вопрос этот мальчишка ответил, что велосипед привез ему из Москвы дядя.
У меня в Москве дяди не было. Но отец — он тогда работал в “Ушосдоре” (“Управление шоссейных дорог” — предшественник будущего наркомата, а еще позднее — министерства транспорта) — иногда, раз в несколько лет, ездил в Москву в командировку. Я был уверен, что как только отец в очередной раз поедет в Москву, то обязательно должен вернуться оттуда с велосипедом для меня. Ибо его условие — стать лучшим учеником школы — я вроде бы уже давно выполнил. Правда, говорить об этом вслух как-то неудобно, нескромно, но думать так я могу. Имею полное право. На основании фактов. Многих фактов. Хотя бы вот этих: нашу школу посещает Яков Флиер, ему показывают трех учеников-пианистов. Он всех хвалит, больше всего меня. И приглашает приехать в Москву и учиться в его классе. Это что-то значит или нет? Или — приезжает из Москвы группа специалистов из центрального радио. Записывают так называемые молодые дарования (на рентгеновскую пленку!). Из нашей школы записали скрипача Цолака Бекаряна, виолончелиста Гришу (фамилию не помню), а из пианистов — меня. О чем-то ведь это говорит?! Или конкурс на Моцарта. Участвовали почти все пианисты-старшекурсники. Было два тура. Кто победил? На белом рояле! А что еще отцу надо? По-моему, я давно уже заслужил, чтобы моя мечта — велосипед — претворилась в реальность.
И однажды, когда у отца было хорошее настроение, я спрашиваю его:
— А как ты узнаешь, что я уже заслужил право на велосипед?
— Об этом мне скажет твоя учительница.
— Евгения Аркадьевна?
— А кто же еще?
…Узнав, что судьба велосипеда находится в руках Евгении Аркадьевны, я приуныл.
Но мне повезло. Можно сказать, даже страшно повезло. В газете “Коммунист”, главной газете в республике на русском языке, 8 февраля 1940 года была напечатана статья “В музыкальной школе им.Спендиарова”, и там черным по белому было написано: “На шестом курсе по классу фортепиано можно отметить отличника — двенадцатилетнего Рубика Шириняна, на седьмом курсе — Яшу Заргаряна”.
Когда отец пришел домой и сел обедать, я, торжествуя, положил на стол перед ним эту статью и ткнул пальцем в соответствующий абзац.
“Проглотив” вместе с супом и статью, отец поднял на меня глаза и улыбнулся.
— Считай, что одно колесо от велосипеда — переднее — ты уже заслужил.
Через некоторое время с помощью газеты “Авангард” я “заработал” и второе колесо своего будущего велосипеда.
В последнем абзаце статьи этой газеты “Выступление музыкальных учебных заведений” говорилось, что “с особым интересом слушались “Легенда” Венявского в исполнении ученика первой музыкальной школы Цолака Бекаряна, “Вариации” Бетховена в исполнении ученицы музыкальной школы-десятилетки Зилик Закарян и “Рондо” из “Восьмой сонаты” Бетховена — ученика первой музыкальной школы Яши Закаряна”. (“Закаряна” — опечатка, автоматическое повторение предыдущей фамилии Зилик. С именем “Яша” и фамилией “Закарян” пианиста в Армении ни тогда, ни позже не было.)
Говорят, Бог троицу любит. Третья газета, в которой фигурировала моя персона, вышла в день отъезда отца в Москву, 1 марта 1940 года.
Газета “Пионер канч” посвятила десятилетию музыкальной школы им. Спендиарова целую полосу. В числе других материалов о школе, ее педагогах и учениках на этой полосе была моя фотография за роялем (с надписью под фотографией: пианист, отличник выпускного курса Ереванской профмузыкальной школы Яша Заргарян. Фото Немрута) и статья “А меня воодушевляет Флиер” за моей подписью.
Эту статью писал, конечно, не я. Моя учительница Евгения Аркадьевна привела меня в кабинет директора и там один дядька задавал мне вопросы, и я рассказывал про Флиера. О моем отношении к нему и прочее. Он все записал, сказал спасибо, и меня отпустили.
Прошло несколько дней. Этот номер газеты “Пионер канч”, посвященный юбилею спендиаровской школы, мне в массовой школе показала учительница по армянскому языку.
Я бегло окинул взглядом фотографии на этой полосе и… сбежал с последнего урока. Поспешил домой, чтобы застать отца дома, еще до отъезда его в Москву. Иметь такой козырь и не показать ему?!
Отец еще был дома, но уже прощался с моими братьями. Я влетел в комнату, раскрыл на столе газету и ткнул пальцем в свое изображение.
Отец вслух прочел надпись под ней. Потом его взгляд упал на статью “А меня воодушевляет Флиер” и мою фамилию под статьей.
…Отец отставил газету и, попрощавшись с нами, обратился ко мне: “По дороге куплю эту газету и прочитаю”.
Когда отец ушел (“Поехал за моим велосипедом!” — подумал я, ибо нисколько в этом не сомневался), я стал читать “свою” статью. Все, что было написано в первых двух абзацах, мне было знакомо: я говорил о желании после учебы в Ереване поехать в Москву и продолжать там совершенствоваться в своей профессии у Флиера. А то, что было написано в третьем абзаце, мне было незнакомо. Ничего подобного я не говорил. Из тридцати шести строк заметки (я подсчитал) тринадцать строк — больше трети — были добавлены к тому, что говорил я тому дядьке в кабинете директора. Вот как завершалась “моя” заметка: “Я твердо уверен, что достигну своей цели, потому что о воспитании миллионов детей советской родины горячую заботу проявляет любимый отец Сталин. Он всегда любил и поощрял одаренных юношей. Буду учиться так, чтобы удостоиться одобрения великого Сталина”.
И под этими словами стояло: “Заргарян Яша — ученик выпускного курса профмузыкальной школы”.
Честно говоря, я тогда особого значения этой “добавке” не придал. Ибо ничего необычного в этом не было: почти все статьи и заметки в газетах или начинались со славословия Сталину (“Как сказал великий вождь и учитель…”, “Благодаря заботам великого Сталина…”), или оканчивались тем же, как в случае с “моей” статьей. Поэтому я этой добавке особого значения не придал.
Совсем иначе отнесся к этому мой отец. Когда в конце мая я поздно вечером пришел из школы домой и застал уже приехавшего из Москвы отца, я сразу почувствовал неладное: велосипеда ни во дворе, ни в галерее, ни в большой комнате не было.
— Велосипед ищешь? Напрасно… Нету! Не привез я. Велосипед сыновьям покупают их отцы. Проси велосипед у своего любимого отца Сталина.
— Папа, я не говорил этого. Этот дядька…
— Ты такая мелюзга, ничтожество, уже подхалимничаешь?!
— Я не говорил этого!
— Что же будет, когда тебе станет двадцать четыре или тридцать четыре года?
— Я не говорил… — И хорошо, что я вспомнил о Евгении Аркадьевне. — Спроси у Евгении Аркадьевны. Она все время была в кабинете… С самого начала до конца. Спроси у нее…
Целую неделю у нас дома была натянутая атмосфера. Потом мама сказала, что отец встречался с Евгенией Аркадьевной, которая подтвердила, что я говорил только о Флиере и никакого упоминания имени Сталина ни с чьей стороны не было. “Теперь, — сказала мама, — отец жалеет, что обидел тебя”.
…Моя юношеская мечта о юношеском велосипеде так и не осуществилась. Ибо через полгода, прежде чем отец “достал” велосипед, началась война с Германией. А еще через год, в конце 1942-го, я ушел в армию.

ДВЕРЬ ОТКРЫЛ МИНАС…

Впервые о Минасе я услышал от Генриха Игитяна, с которым мы тогда работали в одной школе — средней специальной музыкальной школе им.Чайковского. Я — в качестве преподавателя специального фортепиано, он — в качестве кумира и идола учеников школы, которые липли к нему, как малое дитя к юбке матери. По штатному расписанию его должность прозаически именовалась “старший пионервожатый”.
Однако совершенно случайно получилось так, что к Минасу я попал в тот же день, и познакомили меня с ним мои друзья, супруги Нора Габриелян и Вячеслав Агабабян, которые тогда уже хорошо знали Минаса и принимали — как и впоследствии много лет — самое живое участие в его судьбе. Им-то я и обязан первым знакомством с Минасом.
…Жил тогда Минас (снимал комнату) в старом, невзрачном доме. Лестница, которая прямо с улицы вела на второй этаж, в его комнату, была также старой, ветхой, видавшей виды, чиненной и перечиненной, с шатающимися перилами, с кривыми и нетвердыми ступеньками, прибитыми через неравные промежутки… Уже темнело, и вечер был какой-то противный, сырой и слякотный, отчего опасно было подниматься по ступенькам лестницы “без рук”, а браться за перила, грязные, липкие и мокрые от прошедшего сильного, но все еще чуть-чуть нудно моросящего дождя было противно.
Дверь открыл Минас. Нас познакомили. Первое впечатление — разочарование. Не то, что ожидалось… Впоследствии, пытаясь проанализировать это несоответствие созданного в моем воображении “художника Минаса” действительному, я пришел к выводу, что причина эта была в том, что и Генрих, и Нора с мужем, рассказывая о Минасе, говорили только о его профессиональных достоинствах, не упомянув при этом ничего из того, что мы называем “живой облик человека”, и ничего, относящегося к т.н. биографическим данным. И “облик” и “биография” были вымышлены мною из самых общих, схематических и поэтому неверных представлений от услышанного о нем.
Я в тот момент, к примеру, не знал, что родом он из коренной Армении (только и слышал: Ленинград, Ленинград…), не говоря уже о Джаджуре, и почему-то представлял его обрусевшим армянином-ленинградцем; не знал о его крестьянском происхождении; не знал даже его возраст, не представлял его молодым.
Вопреки этим моим наивным представлениям и связанными с ними ожиданиями — передо мной стоял простой, несколько угловатый, неожиданно для меня совсем еще молодой парень, неприглядно одетый, с большими руками (это, вероятно, уже как пианист я отметил сразу), с длинными — очень характерными — негибкими пальцами, с явно не по-пианистически подстриженными ногтями.
…Мы вошли в мастерскую, Минас включил дополнительное освещение, и со стен этого помещения (мастерской, столовой, спальни, кухни и т.д. — все в одном “лице”) на нас глянули его работы. То, что я увидел, было для меня столь неожиданно, что все, что было до этого — дождь, слякоть, эта лестница, “разочарование” и все прочее, — все это моментально исчезло, как бы испарилось. Показалось, как будто со мной произошло что-то необычное, до сего дня не испытанное; что-то новое, перевернувшее все мои прежние представления.
Всех работ, висящих на стенах комнаты в тот день, я сейчас не смог бы без ошибки назвать. Помню лишь несколько картин, сразу запомнившихся. Это — “Женщины, собирающие листья”, “Ткут ковер” (один из вариантов), “Автопортрет” (1960 г.)
На “Автопортрете”, всю левую половину холста которого занимал пейзаж, мне сразу бросились в глаза… глаза художника, цвет их белков. Белки глаз оттого и называются “белками”, что они б е л ы е. А тут — синие. Синие белки глаз. Все равно что “светлая темень ночи”. (Я сейчас пишу о том, что происходило со мной и что приходило мне в голову тогда, в тот момент “взрыва”, когда я рассматривал картины Минаса. Возможно то, о чем я тогда думал и о чем пишу сейчас, — чушь и бессмыслица, проявление дилетантизма, признак неграмотности и пр. Но что было, то было…)
Потом Минас вытащил из прислоненных к стене холстов еще несколько работ и среди них поставил на мольберт и “Джаджур”… Пейзаж “Джаджур” своей яркостью, насыщенностью колорита, неповторимостью своего цветового решения и сейчас выделяется среди работ даже самого Минаса.
Минас был прост, обаятелен, оживлен. Видно было, что хозяин и гости давно знают друг друга, дружат, симпатизируют… “Я сегодня хорошо поработал, — с торжеством сказал Минас, — и сейчас устроим пир!”
Несмотря на хорошее настроение, он показался мне чем-то озабоченным. Что-то сковывало его, не давало ему возможности в настоящий момент быть мыслями только здесь, с нами, до конца отвлечься от чего-то прошедшего, вчерашнего или, наоборот, маячащего впереди, завтрашнего. “Он какой-то грустный”, — подумал я и в продолжение вечера несколько раз возвращался к этой мысли.
Узнав его ближе, я убедился, что это первое впечатление не было случайным и обманчивым. В каком бы настроении он ни был, даже внешне очень веселом, оттенок грусти всегда сопровождал его, как будто именно грусть была постоянным фоном его душевной жизни, фоном, от которого никуда не денешься.
Позже, познакомившись ближе с его творчеством, я убедился, что чувство определенной грусти — то светлой, то щемящей — свойственно и многим его работам.
Мы посидели в этот вечер очень долго — никак не хотелось уходить. Прощаясь с нами, Минас сказал мне просто: “Заходите” и на мое: “непременно… если позволите…” ответил: “буду рад”.
После этого вечера я стал бывать у него: чем дальше, тем чаще и подолгу. Мы подружились, и я счастлив, что какой-то период своей жизни провел в обществе и в чуть ли не каждодневных общениях с этим удивительным человеком.

МАРТИРОС СЕРГЕЕВИЧ, РАЗРИСУЙТЕ,
ПОЖАЛУЙСТА, ЯИЧКО…

…Когда варпет Штикян вытачивал яички, я думал, что эти первые три экземпляра я попрошу расписать своих друзей — молодых художников. Но по счастливой случайности получилось так, что именно Мартирос Сарьян стал тем художником, которого я встретил в этот день. Пропустить такой удачный случай было бы непростительно.
После приветствий с Сарьяном я попросил своего брата Генриха поискать на стройплощадке 2-3-миллиметровый гвоздь или проволоку (для “ручки” к яичку) и обратился к Варпету.
— Мартирос Сергеевич, разрисуйте, пожалуйста, это яичко.
— Это что такое? Откуда ты его взял?
— Попросил токаря, он выточил.
— Для чего?
— Так я же говорю для чего: прошу вас разрисовать его.
— А что можно на яйце сделать?
— Это вам виднее: вы художник — вам и карты в руки, то есть кисти в руки.
— Но меня этому не учили.
— Вы всю жизнь делали не то, чему вас учили. Сделайте так еще раз.
— Да, но я делал то, что знал, а что на этом можно сделать — не знаю.
— Ну хорошо, Мартирос Сергеевич, давайте пофилософствуем. По классическому определению Энгельса, Жизнь — это существование белковых тел. А белок ярче всего выражен именно в яйце. Если упростить все это, начало Жизни идет от яйца. Вот вы и напишите на яичке Жизнь, изобразите ее, как понимаете… Если Жизнь для вас радость, изобразите радость…
— Значит, Жизнь?
Он продолжал крутить и рассматривать яичко, пару раз даже перевернул “вниз головой”.
— Именно Жизнь, Мартирос Сергеевич. Если Жизнь для вас — радость, изобразите ее, как вы понимаете, а если горе, мучения, заботы, изобразите и пишите… Словом, Жизнь!
— Ну, Жизнь так Жизнь! Я напишу Армению. Для меня Жизнь — это Армения.
Через несколько дней я увидел внучку Сарьяна Катю. Она сказала, что дед что-то писал на яйце, но ругался, потом отложил и сказал, что трудно мелко писать, глаза болят, потом опять взялся…
Я попросил Катю уговорить деда докончить работу. Еще через несколько дней позвонила Люся Лазаревна, супруга Сарьяна, и стала кричать в трубку, что я такой-сякой, не интересуюсь своим яичком, чтобы я немедленно шел к ним и забрал яичко, так как его уже хотели украсть и у кого-то из кармана достали…
Так в конце 1963 года я стал коллекционировать расписанные профессиональными художниками яички.