Прощай, Тонино, волшебник из Пеннабилли

Архив 201224/03/2012


21 марта, через несколько дней после своего 92-летия, ушел из жизни великий итальянец Тонино ГУЭРРА — поэт, писатель, сценарист и художник. Президент Серж Саргсян выразил соболезнование его семье. “…Мы потеряли деятеля искусства, чьи произведения приносили радость и доброту не только родной Италии, но и всему миру. Этот талантливый и чудотворный итальянец был большим другом Армении и армянского народа… Армения взволновала и вдохновила великого Тонино настолько, что он посвятил прекрасную поэму нашей стране и нашему народу… Нашим единственным утешением являются произведения Тонино Гуэрры, которые остаются с нами и будут жить в веках”, — сказано в телеграмме президента Армении.

Тонино Гуэрра прожил красивую, чрезвычайно насыщенную событиями и творчеством жизнь. Она была целиком заполнена искусством, казалось, он ни минуты не знал покоя. В итоге духовный мир Италии, а потом и всего интеллектуального мира получил замечательные сценарии, стихи и прозу, рисунки и живопись, скульптуры и арт-объекты, украсившие музеи и среду обитания. По его сценариям сняты десятки шедевров крупнейшими кинорежиссерами ХХ века.
Что касается взаимоотношений великого Гуэрры с Арменией, то они были совершенно неформальные. Недаром в связи с 90-летием глава нашего государства наградил его орденом Чести за значительный вклад в укрепление армяно-итальянских связей, а также за вклад в мировое киноискусство.
…Великий итальянец влюбился в Армению. Армения полюбила его. Иного и быть не могло. “…Армения для всех должна стать путешествием ввысь, по вертикали. Потому что встреча с монастырями — духовная, она наверху… То есть вертикально — это путешествие во времени. Ты движешься по улицам Армении, думая все время, что у тебя за спиной тысячелетия до Рождества Христова… — говорил маэстро Гуэрра. — Когда я впервые увидел Армению, самое большое впечатление произвел на меня памятник Алфавиту… Очень скоро до меня дошел великий призыв, содержащийся в этом знаке: Алфавит — истинный, мощный, клеящий раствор, который скрепляет нацию. Если Алфавит утратит значение… тот народ, которому он принадлежал, та нация перестанет существовать”.

А началась эта взаимная любовь в 1973 году, когда Гуэрра вместе со своей будущей женой москвичкой Лорой Языковой приехал в Тбилиси. “Это так естественно — быть в Тбилиси и быть в доме Параджанова”, — заметил он позже. Между Параджановым и Гуэррой пробежала искра неподдельного взаимного интереса и симпатии. Параджанов назвал нового друга “ аккумулятором идей для всех итальянцев”. Он водил их по самым интересным местам города и свозил даже в Ахпат и Санаин, где некогда снимал “Цвет граната”. “Серджио божественно пел там вместе с Гаянэ Хачатрян”, — вспоминал Тонино. Разумеется, он видел и этот знаковый параджановский фильм. Так началось для него познание Армении.
Через несколько месяцев случилась катастрофа — Параджанова облыжно обвинили, засудили и упекли в тюрьму. Гуэрра был одним из тех кинодеятелей мира, кто, не задумываясь, бросился в борьбу за свободу Параджанова. Спустя время он пишет роман “Теплый дождь”, герой которого — режиссер Агаджанян — был вдохновлен образом маэстро Параджанова. В феврале 82-го Параджанова посадили еще раз, уже в Тбилиси. Гуэрра не мудрствуя сорвался в Грузию. Со “спецзаданием” от президента Франции Миттерана. В Тбилиси его не пустили — как бы чего не вышло. Человек с мировым именем появился весьма некстати, тем более что он хотел вытащить опального режиссера из тюрьмы. И все же помог Параджанову, когда при протокольной встрече с Шеварднадзе заговорил о великом узнике. Через девять месяцев Параджанова выпустили на волю.
Гуэрра навсегда остался верным поклонником его искусства, причем не только фильмов, но и “тотальной художественной фантазии”. “Я всегда чувствую помощь, которая идет от него, когда я пишу стихи, прозу, сценарии. Она всегда исходит от него. Он поэзию делает руками” — вот емкая и точная формула пластического искусства Сергея Параджанова, выведенная итальянцем. Несколько своих работ он подарил Музею своего друга в Ереване.
Он и сам умел поэзию обращать в зримые вещные образы. В 2007 году ереванцы имели удовольствие убедиться в этом, когда в рамках фестиваля “Тонино Гуэрра и его друзья” увидели выставку его живописных коллажей и фонарей-скульптур. Их по эскизам и чертежам Тонино изготовил провинциальный кузнец. Фонари? Да. Светят. Скульптуры? Да. Большие, едва ли не в рост. Ржавый металл, детали неведомых механизмов. Сказочные, но и живые существа. Этакие скульптурные притчи. А может, даже какие-то стихи или афоризм. То же и живопись с наклеенными кусочками ткани или бумаги. У Гуэрры-художника жанровые грани достаточно расплывчаты, иногда незаметны. Мизансцены добрые, забавные, грустные, печальные. И все ненавязчиво, легко, просто, элегантно. Как и все, что он делал. Мебель, рисунки, фонтаны, керамику. И, конечно, его проза, стихи, сценарии. Экономно, со страстью внутри. Все было обусловлено составом личности Тонино. В своем сказочном доме и сказочном саду в Пеннабилли он не знал покоя, фантазия рождала новые строчки, новые пластические образы и в итоге вовлекала зрителя и читателя в свой мир, и делал это мастерски. Избежать его обаяния и поэтической фантазии было невозможно. Ведь плюс ко всему он замечательно умел определить соотношение мира событий и воображения, дня настоящего и бесконечной истории.
Духовную связь Тонино Гуэрры с Арменией в известной степени укрепил фильм Р. и В.Геворкянцев “Осень Волшебника”. Тонино говорит, рассказывает. О Параджанове, об Армении, которую искренне любит. О жизни. Каждое слово — поэтическая строка, образная, емкая, пластическая. Философема. Гуэрра то в своем доме в Пеннабилли, то в своем знаменитом саду. Сад мыслей и чувств. Сад памяти, полный арт-объектов, скульптур, фонтанов — пластических метафор. Один из них посвящен Параджанову. Кстати, именно Тонино придумал серебряные параджановские медали — копии “талеров”, изготовленных “Серджио” в тюрьме. (Их вручают на нашем “Золотом абрикосе” за вклад в искусство кино.)
…Удивительно скрещиваются пути-дороги. Знал бы Тонино, что именно в его родном Пеннабилли на единственном предприятии города будут изготовлены те самые домики, которые образовали итальянскую деревню в поверженном Спитаке. Где рядом течет и река Рубикон, та самая.
Литературное творчество Тонино Гуэрры обрело в Ереване сценическую форму. По поэтическому роману “Мед” сделан спектакль в театре Сундукяна. К сожалению, из-за нерасторопности ереванских властей так и не удалось материализовать идею Тонино Гуэрры — фонтан для нашей столицы.
Вот так оказались связаны Армения и ренессансный человек, уроженец провинции Романья.

Предлагаем читателям главу из романа Тонино ГУЭРРЫ “Теплый дождь”, а также песнь из поэтического романа “Мед”.

“Теплый дождь”

…В Батуми меня ждет мой друг, режиссер Агаджанян, с которым я еду на автобусе в Тбилиси. Он ведет меня в термальные бани, которые в свое время посещал Лермонтов, а также другие известные русские писатели.
…Мы в Батуми — краю теплых дождей, как написал бы Мандельштам. На площади — памятник Ленину. Говорят, что ни одна статуя на свете не имеет такой длинной вытянутой руки. Эта устремленная вперед рука показывает в сторону турецких гор. У постамента памятника мне назначил встречу Агаджанян. Пока я жду его, обмениваемся парой слов с батумским старожилом, сидящим рядом на скамье. Он рассказывает мне, что вдоль границы с Турцией течет горная речушка, которая отделяет Грузию от принадлежащей Турции местности, населенной в основном грузинами. Какой-то десяток метров шириной. И многие родичи живут, разделенные этой речушкой. Так как пересекать границу запрещено, семьи делятся горем и радостью в песнях. Два пожилых человека, брат и сестра, оставшиеся в одиночестве, каждое утро приходят посмотреть друг на друга, стоя на самых высоких местах по обе стороны реки. Иногда ветер приносит от одного из них пучок соломы или сухих листьев, которые только что держал в руках другой.
Наконец прибывает Сурен Агаджанян за рулем видавшего виды автобуса, который он, должно быть, одолжил на киностудии. Невысокий, с выпирающим животиком, в коротких широких брюках и безразмерной блузе, воротник которой скручен на короткой шее, покрытой вспотевшими волосами. У него красивой лепки руки с сильными пальцами, которые умеют и вертеть баранку, и собирать изящную икебану. Он смачивает в фонтане носовой платок и охлаждает им лоб и потную шею. Ноги его торчат из шлепанцев, больше подходящих для дома или , скажем, для визитов почтенного мусульманина к знатным людям. Он страстный собиратель антиквариата, который затем перепродает своим друзьям. Армянский режиссер, даже если он хороший режиссер, всегда остается восточным человеком со склонностями к торговым операциям. Он повсюду ищет оставшиеся от дворянских родов раритеты, которые революция разбросала по городским квартирам и деревенским домам. По поводу этих обломков прошлого Агаджанян вступает в длительные переговоры, после которых ему нередко удается выменять что-то, и он уносит домой ценный для него предмет. Однако в большинстве случаев он ограничивается тем, что снимает “полароидом” для своего “музея несуществующего” все, что считает более или менее значительным.
…Тбилиси — гостеприимный город, уже с первой встречи он не дает тебе почувствовать себя одиноким. Квартира Агаджаняна выходит во дворик, в который обрушивается водопад лестниц. Дворик опоясывает деревянная галерея со свежевыкрашенными перилами. Обе комнаты квартиры до потолка забиты вещами, картинами, рогами, коллажами, иконами, в углу кушетка, застеленная куском блестящего шелка. На стене висит сделанная из тряпичных лоскутков кукла, изображающая женщину. В ее руке зеркало. Кукла напоминает мне какого-то святого, запутавшегося среди веревок и тряпичных обрезков. Между тем начинают скрипеть и потрескивать длинные лестницы, спускающиеся во двор с круглым высохшим фонтаном и разбитой посредине клумбой: это начались визиты. Агаджанян открывает черный сундук и одаривает друзей и подруг шляпами старинного покроя. Мне он демонстрирует древние ткани и гобелены, хранящиеся в бауле, разложив их на полу. Затем разбрасывает по ним розы и, довольный, выходит на балкон. На некоторое время мы остаемся вдвоем. Мы сидим на табуретках и, облокотившись на перила, смотрим на стоящее в переулке ореховое дерево, которое возносит свои ветви на уровень третьего этажа. Агаджанян принимается колотить по верхним веткам длинной палкой, и чей-то мальчонка бежит во двор собирать падающие орехи. Мы едим их, запивая чаем из старых украинских чашек.
— В этом доме однажды жил Маяковский, — говорит Агаджанян, кивая в глубину комнаты. — Мой отец очень любил деньги и красивую жизнь, поэтому сдавал комнаты купцам и людям разного происхождения. И сейчас, после смерти отца и матери, их родичи продолжают жить здесь. Они давно считают себя хозяевами дома: делают мелкий ремонт, меняют двери и окна, а на самом деле — дом без хозяина. Когда я был ребенком, не разрешалось ставить новогодние елки. И все же мы были счастливой семьей. В этот час мой отец обычно читал газеты, лежа на диване и прислонившись головой к стене, вот тут, рядом с печкой, от этого на стене осталось жирное пятно. Это пятно действовало мне на нервы, тогда я взял кусок обоев и заклеил его. Но в последнюю ночь года мы разожгли печку, и пятно вновь проступило наружу. “Папа пришел за мной!” — воскликнула моя мать. И немного спустя умерла. После нее осталось платье, в котором она была на свадьбе, письма, которые мой отец посылал ей из Эрзерума, и простыня, свидетельствовавшая о том, что мать выходила замуж девственницей. Этот обычай — знак целомудрия — сохраняется еще и сегодня. Конечно же, мама ее никому не показывала, мы нашли простыню только после ее смерти.
Пыль, поднятая знойным тбилисским днем, ночью, отсырев, осела, из коридора в комнату, предоставленную мне Агаджаняном, потянуло свежестью. Около десяти утра мы отправляемся в горячие тбилисские бани, которые в свое время посещали Пушкин и Лермонтов. Здесь Агаджанян передает меня в руки Гарегина, банщика-грузина чуть старше пятидесяти. Он обращается с клиентами, будто они каменные бабы. В моечном зале с отверстием для воздуха в центре купола две каменные лавки, стоящие вплотную к стенам. Рядом примитивный душ, откуда льется вода с крупинками серы, напоминающая едкие птичьи экскременты. Из-за постоянной сырости от изразцов, которыми выложен пол, лишь по краям сохранилось немного красной эмали, остальное — голый цемент. Гарегин снимает фартук и большой платок, подобно сутане закрывающий его ноги, вешает их на персональный крючок и остается в чем мама родила. У него хорошо развитая крестьянская мускулатура с буграми мышц. Я вполглаза разглядываю его, в то время как он идет закрывать дверь на ключ. Внезапная мысль оказаться во власти сексуального маньяка ввергает меня в панику. Словно для того чтобы успокоить меня, он натягивает голубые пластиковые трусы. В его движениях первобытная варварская сила. Я побаиваюсь, не сломал бы он мне что-нибудь. Покорно, хотя и настороженно, я подчиняюсь его командам. Он достает свои рабочие принадлежности: длинный мешочек из потертой губки и кусок душистого мыла. Опускает мыло в мешочек, наливает туда же воду, затем дует в него, и когда тот округляется, пальцем зажимает отверстие. После этого протягивает мешочек сквозь сложенную трубкой ладонь, чтобы вышел воздух, и выдавливает на мое тело пенное облако. Но прежде скребет меня рукавицей из плешивого бархата так, что становится страшно за мои родинки на спине. Потом он шлепает мыльную пену мне на ноги и, сильно сжав пальцы, проводит ими от лодыжек вверх, чтобы разогнать кровь к коленям и выше, к сердцу. В конце он намыливает мне голову, массируя на ней кожу сильными пальцами. При этом он гортанно покряхтывает, вероятно, затем, чтобы подчеркнуть усердие. Жестом он показывает, какое положение я должен принять. Окончив, заталкивает меня под душ, чтобы я смыл с себя мыло, а сам, сняв трусы, заворачивается в свой платок, пролезает головой в фартук и с тазиком и ведром в руке смотрит на меня, ожидая оценки своей работы.
— Карашо? — спрашивает он.
— Карашо, — отвечаю я.
После бани мы с Агаджаняном — он все это время ожидал меня снаружи — сидим в татарском духане. Заунывная арабская мелодия, молочные круги от прохудившегося бидона на земляном полу. Затем идем по улицам старого Тбилиси, которые устремляются к современным центральным проспектам. Стволы вековых акаций вдоль узких тротуаров переплелись между собой. Их ветви дотягиваются до застекленных веранд, выкрашенных голубой или кремовой краской, и даже до балконов, на которых, облокотившись на перила, принимают воздушные ванны горожане в пижамах. Один сидит в железной корзине своего балкона, где-то на середине улицы Кипиани, уже несколько месяцев. Лишь изредка он выходит из дома, чтобы собрать пустые бутылки и обменять их на сто пятьдесят граммов водки. С ним живут шестеро его красавцев-сыновей, все они за различные проступки отсидели в тюрьме. Один из них провел там десять лет за изнасилование русской туристки. Сидя на балконе в широкополой шляпе, их родитель безучастно созерцает редкие машины, проезжающие внизу. Рассказывают, кто-то предложил ему тысячу рублей за то, чтобы он переспал с его женой, поскольку это стопроцентная гарантия заполучить сына прекрасной работы. Но супруга молчаливого балконного заседателя отказалась продать тело своего муженька, доставляющее ей столько удовольствия.
Мы бредем по старому кварталу узкой улицей, над которой, достигая почти ее середины, нависают шаткие деревянные балконы. В переулке Чакрукадзе Агаджанян указывает мне еще на один длинный балкон:
— Во время дождя все окрестные собаки прячутся под ним, — говорит он. — Я хотел бы, чтобы в день моей смерти шел дождь и чтобы мой гроб стоял именно тут, среди бездомных собак.
И так несколько дней подряд: горячие бани и прогулка по старым кварталам с тайной надеждой, а не окажется ли какое-нибудь из древних строений храмом, где некогда обитали монахи. Дворы с теснящимися в них деревянными домами, кучи сухого мусора на жестяных навесах над лестницами, обязательные галереи, старые резные перила, огораживающие резные балконы. Прелесть старины, сокрытая под ковром опавших листьев. Таков Тбилиси — страна души, преисполненной радости и дружелюбия. Я останавливаюсь перед небольшой дверью розового цвета, сверху под рваным железным козырьком свисает голая лампочка. Я обнаруживаю, что розовая краска того же оттенка, какой бывает у целлулоидных пупсов, положена от руки в несколько слоев и слегка выгорела на солнце. Совершенно необычный цвет для дверей. Но именно эта несуразица приводит меня к открытию, что розовый цвет вполне может быть использован не только для интимных предметов женского туалета. Агаджанян вспоминает, что и камни улицы, похороненной под слоем асфальта, имели такой же розоватый цвет, что и дверь. В тот день, когда их заливали гудроном, он пришел сюда и прощался с каждым камнем в отдельности, стоя на краю проезжей части, рядом с рабочими, увлеченными своим делом, и дорожным катком, разравнивающим асфальтовое покрытие.
В полдень Агаджанян, поднявшись по винтовой лестнице, вводит меня в нечто, напоминающее севший на мель трансатлантический лайнер. Галерейки и лестнички до самого чердака, где живет старуха-баронесса, бывшая актриса и певица. Нас встречает испуганное личико, все в глубоких складках — результат тоски по утраченной славе. На шее — прозрачная вуаль, ниже — тенниска, изъеденная молью в том месте, где она соприкасается с голубым гимнастическим трико. Мы усаживаемся за стол под белой скатертью. Неподалеку от стола пианино, на пюпитре открыта нотная тетрадь. Страницы прижаты двумя длинными свечами, которые от времени и многолетнего служения в этом качестве изогнулись настолько, что их вряд ли можно использовать по назначению. Агаджанян просит почитать стихи, и старая актриса доставляет нам удовольствие, декламируя что-то из Бунина. Выслушав наши комплименты с закрытыми глазами, она удаляется на кухню, чтобы там справиться с чувствами.

МЕД

Песнь девятая
Лило сто дней как из ведра, и влага,
пробравшись по траве, между кореньев,
в библиотеке залила писанья,
что монастырь в своих стенах берег.
Когда ж настали солнечные дни,
Саят-Нова, молоденький монашек,
по лестнице втащил тома на крыши,
раскрыв их, чтобы солнце просушило
подмокшие страницы.
Весь этот месяц продержалось ведро,
и на коленях во дворе монашек
все ждал, чтоб книги подали хоть
признак жизни.
И как-то утром слышит: по страницам
прошел под ветром будто шепоток —
казалось, пчелы унизали крышу.
И он заплакал, слыша голос книг.

Подготовил Карэн МИКАЭЛЯН

На снимках: Тонино Гуэрра с женой Лорой; Тбилиси. Гуэрра и Параджанов