“После утверждения ускорителя жить стало легче”

Архив 201019/06/2010

Никита ХрущевПравительство определилось с перспективами Ереванского физического института имени А.Алиханяна. Отныне он будет называться Национальной научной лабораторией имени А.Алиханяна, но дело, конечно, не только в переименовании знаменитого очага науки. Международная экспертная комиссия под руководством академика Юрия Оганесяна сделала предложения по реформе управления и стратегии научной деятельности.

В ЕрФИ изначально работала плеяда крупнейших специалистов. Среди них и выдающийся ученый-диссидент Юрий ОРЛОВ, автор концептуального проекта электронного ускорителя. Изгнанный из Москвы, он переехал в Ереван, где прожил 16 лет и возглавил работу над армянским проектом. Недавно Юрий Орлов, профессор Корнелльского университета, отметил свое 85-летие. Он не прерывает научной работы, кроме того, издал книгу “Опасные мысли”, в которой есть и страницы о его пребывании в Армении. Они и сегодня представляются весьма интересными.

…В конце августа меня позвал в гости в свою московскую квартиру брат Алиханова. Он был директором Ереванского физического института Армянской Академии наук. “Брат посоветовал мне взять вас на работу в Ереван, — сказал Артемий Исакович Алиханян. — Мы собираемся сооружать большой электронный ускоритель. Пойдете?” Я посоветовался с женой. Мы решили, что я соглашусь на эту работу, но поеду в Ереван один.
В Ереване я поселился в общежитии на пять человек, в прекрасном зеленом дворике на берегу заросшего ущелья. Из пропасти доносился грохот реки Раздан, за турецкой границей высоко в синем небе в венце курчавых облаков сияла лысина Арарата. Это новое место в этом приятном, не стандартного почерка, городе мне нравилось. Но без семьи было одиноко.
Армяне встретили меня радушно. Улыбаясь, люди подходили ко мне на улице, говорили: “Мы вас знаем. Нравится Армения? Здесь вам плохого не сделают. Здесь все будет хорошо”. Они еще смотрели на публичное выступление против власти, даже против мертвого Сталина, как на опаснейший трюк. Кто в самом деле знает, может, сталинизм развенчан лишь временно! Сталина армяне ненавидели.
После Второй мировой войны он планировал окончательное решение армянского вопроса — не в варварском янычарском стиле, а в духе социалистического гуманизма. Армян было решено не убивать, как делали турки в 1915, животов им не вспарывать, а переселять в Сибирь.
В отличие от Армении в России не все одинаково ощущали освобождение. Если не считать советских интеллигентов, которые после двадцатого съезда почти все стали антисталинистами — включая и тех, кто еще вчера писал стихи о великом вожде или громил врачей-отравителей, — если не считать их, то русские делились надвое: примерно половина была за Сталина из-за советской победы в войне. Кроме того, в России социализм оставался магическим словом, идеей-фикс, уже не пьянящей, но еще мечтой. Оправдывающей все дела Сталина. В Армении же почти никто не придавал ультимативного значения никакой социальной идее вообще, все внимание было приковано к идее национальной. Социализм там или капитализм, это им было пока безразлично. “Вы, русские, устроили себе революцию — в семнадцатом, что ли, году, — так вы и расхлебывайте эту кашу”.

“Что двигало Хрущевым? Зачем ему нужно было так разоблачать Сталина?” — спросил меня Алиханян в один из первых же разговоров. Мы сидели в его ереванской квартире. Прямо передо мной на стене висел портрет Нины Шостакович, физика, жены композитора, внезапно умершей на институтской станции космических лучей. Алиханян часто повторял, что не он украл жену у своего друга Дмитрия Шостаковича, а как раз наоборот, Шостакович увел подругу у Алиханяна в их студенческие годы. Через много лет она в конце концов вернулась к своей первой любви.
А.И.Алиханян был беспризорником в Гражданскую войну, пока его не подобрал на улицах Тифлиса один раввин. Армянский мальчик получил строгое еврейское воспитание, но в отличие от своего старшего брата, А.И.Алиханова, А.И.Алиханян был сущим Медичи. Лучшие художники, писатели и музыканты, большинство в трудных отношениях с властями, поклонялись ему как смелому меценату и выдающемуся ученому. Ученые же коллеги любили главным образом его близость к неофициальным художникам и ослепительные банкеты, которые он устраивал в честь людей, потенциально полезных ему и институту. На деле он был и активный ученый, и отличный директор, безусловно антисталинист по взглядам, помогший нескольким физикам, попавшим в трудные положения, но в ответ он ожидал абсолютной лояльности к себе и мог быть очень опасен, когда полагал, что он ее не получил. Ходили слухи, что в сталинское время у него была собственная сеть шпионов для защиты себя и сотрудников от шпионов КГБ. И было бы совершенно в его характере, если бы он сохранил кое-что из того и в мои дни.
“Какое счастье, что вы в Армении, Юра, — говорил он. — Не торопитесь в Москву, там на вас напишут сразу сто доносов”.
Вероятно. Но письма мои вскрывались и в Армении. Пока я жил в общежитии, они посылались на институт, и Амалия, секретарша, выдавала их мне распечатанными. “Да вы не обращайте внимания, Юра, — говорил Алиханян, — для Амалии посмотреть в замочную скважину все равно что для вас взять интеграл. Вам же не напишут ничего порнографического”. Никто не писал мне ничего “порнографического”, и я сам не писал ничего опасного, мы все были учены еще со сталинских времен. Но было неприятно.

Проект ускорителя нужно было закончить к осени 1958 года, чтобы Совет министров в Москве имел время утвердить его и внести в план следующей пятилетки. Я отвечал за теоретическую часть, со мной работал Семен Хейфец в Ереване и Евгений Тарасов в Москве. Через полтора года, к началу последней, самой лихорадочной стадии, Алиханян предоставил мне целиком свой кабинет, так что я мог писать свою часть проекта и спать там же на диване без всяких помех.
Мы успели с проектом. Рецензенты похвалили, отметив отдельно мою роль. Совет министров утвердил. И я решил, что настал час добиваться, чтобы приняли к защите мою диссертацию, лежавшую без движения уже два года в Ереванском университете. Они и рады были принять ее к защите, объясняли мне, что не могут без указания сверху. Я сочинил агрессивное заявление на имя Алиханяна: “Прошу считать меня уволенным через две недели. Буду искать работу в любом другом месте, так как здесь не разрешают принимать к защите мою диссертацию, результаты которой я использовал в расчетах ускорителя”. Алиханян, сам беспартийный, немедленно побежал в Центральный Комитет Коммунистической партии Армении. Все участники понимали нехитрый смысл игры. Они знали, что я знаю, что ни в каком другом месте мне защитить диссертацию не разрешат. Но им было ясно также, что я полон решимости уйти — в момент, когда проект ускорителя был принят на высшем уровне и нужда во мне была теперь даже больше, чем прежде. В октябре армянский ЦК срочно согласовал этот вопрос с Москвой, и была спущена директива: пусть Орлов защищает свою диссертацию. Владимир Борисович Берестецкий немедленно прилетел из Москвы в качестве официального оппонента, и защита прошла без всяких задержек. Я загнал себя в угол. Теперь, вместо того чтобы вернуться к своей семье и к тем физическим проблемам, которые я когда-то надеялся разрешить, я был морально обязан оставаться в Ереване.
В результате защиты повысилась зарплата и, кроме того, появилась приятная отдельная квартира, где меня могла навещать моя семья. И Галя, и я, мы по-прежнему боялись переезжать в Ереван навсегда, так что я продолжал жить отдельно, летая в Москву в командировки, а Дима и Саша приезжали иногда с Галей или домработницей ко мне в Ереван. Я брал своих умных, любознательных малышей в горы, на длинные прогулки в окрестностях станции космических лучей на горе Арагац, в пятидесяти километрах от Еревана. Мы бродили по альпийским лугам и там же пировали: хлеб, брынза, дикая вкусная зелень, надерганная на берегу и вымытая в газированной минеральной воде небольшого ручья.

После утверждения ускорителя жить стало легче. Хотя я теперь руководил группой и читал лекции в Ереванском университете, часто находилось время и на вечерние прогулки — вниз к Разданскому ущелью, сквозь заросли фруктовых деревьев, по берегам бурлящей реки и, наконец, в тот сад, где раньше было институтское общежитие. Старик-сторож зарывал свой медный джезве в сковородку, наполненную раскаленным песком, и начинал наш обычный разговор: он рассказывал, я слушал. Давным-давно, молодым, он партизанил против турок, а потом против Красной армии, когда она вторглась в республику, управляемую до того дашнаками, националистами социал-демократического толка.
Сороковая годовщина этого события как раз наступила в 1960 году. На официальный праздник приехал сам Хрущев. Приехал и Алиханов. Еще раз он бросился в мою защиту — и счетчик КГБ, регистрирующий его грехи, сделал еще один щелчок. На приеме в честь генерального секретаря у президента Армянской академии Амбарцумяна Алиханов спросил Хрущева: “Никита Сергеевич, не вернули бы мне в институт Орлова? Помните историю 56 года? Он работает сейчас в Армении, и хорошо работает”.
“Слушайте, эту историю давно пора забыть!” — ответил Хрущев. Слушали кому надо. На следующее утро меня вызвали в спецотдел и без промедления выдали допуск к секретным работам. Я-то сперва подумал, что меня наградили в честь праздника, чтобы я хоть мог изучать в спецотделе свои собственные расчеты. Никто ничего не объяснил мне в тот момент, Алиханов сразу уехал в Москву, Хрущев продолжал свой визит. Алиханян позже мне этот визит описал.
После успешной экскурсии на знаменитый коньячный завод руководители Армении повезли Хрущева на знаменитое озеро Севан. “Вот вы мне все уши прожужжали про это озеро… как его… Севан. Ваша будто… это национальная гордость погибнет, гидростанции остановятся, форель подохнет, — говорил Хрущев вполне твердым языком. — А где она, эта ваша форель? Я ее что-то не видел”.
“Никита Сергеевич, вчера ели”. — “Вчера. Откуда я знаю, откуда она. Может, вы для меня форель из Америки выписали, ха-ха-ха-ха, вот, чтобы вам этот проект подмахнул”. — “Никита Сергеевич!” — “Что вы понимаете в рыбе. Я — вот таким мальцом, — но таких щук… не, вот таких… на удочку ловил. На удочку. Вот вы мне удочку и давайте. А я разберусь, стоит эта ваша гордость чего-нибудь или ни хрена не стоит”. Из воздуха сотворились удочки, и Никита Сергеевич начал удить форель как знаток дела.
Прекрасное горное озеро и в самом деле гибло. Через туннели, пробитые в скалах, его воды сбрасывали на гидростанции и преуспели опустить его на десять-пятнадцать метров. Надо бы сократить расход воды и компенсировать недостачу энергии, закрыв энергоемкие производства, вроде завода каучука с его жутким оранжевым дымом над целым районом. Вместо этого возник проект громадной длины горного туннеля, направляющего в Севан воды реки Арпа. Сумасшедший проект требовал сумасшедших всесоюзных миллионов, то есть высочайшей подписи. И не подскочи тут счастливая дата “освобождения Армении”, о нем бы скоро забыли.
…Рыбка между тем у Хрущева не ловилась. В этом озере форель с берега плохо ловится. Терпение генсека иссякало, светлые надежды горели на корню. Уже не в спасении озера была суть, награды и карьеры могли кануть на дно. Наступила та решительная минута, когда от одного шага зависел весь дальнейший ход истории. И шаг был сделан. Секретарь местного райкома спустил в воду водолаза с двумя живыми форелями в авоське. Водолаз нацепил две на два крючка. Мог бы больше, да секретарь больше двух не велел. Форели Никите Сергеевичу попались большие. Ловля удалась на славу, и вся высокая компания поднялась в ресторан Ахтамар. Стол был завален форелями, но Никите Сергеевичу приготовили его собственных. Тут же за столом он подписал постановление о строительстве канала, и той же ночью республиканский “Коммунист” подготовил статью о замечательной новой стройке, символизирующей нерушимую дружбу народов СССР.
Конечно, в Хрущеве было много всякого, но в целом я испытывал к нему симпатию. Это был первый советский диктатор, не вовсе бесчувственный к людям. Он развенчал Сталина. Освободил из лагерей оставшихся в живых невинных. Хрущев перестроил страну с режима тотального самоуничтожения в режим умеренно тоталитарный, в котором среднему гражданину можно было по крайней мере спокойно умереть в своей собственной постели.

Мое положение в институте быстро улучшалось. С 1961 я заведовал лабораторией, число научных публикаций перевалило за 50. Однако я устал от ускорительной физики, от жизни вдали от семьи. Когда я сказал Алиханяну, что хотел бы вернуться в Москву, старый Медичи злобно пригрозил, что перекроет мне все возможные пути. Справедливости ради укажем, что его институт еще отчаянно нуждался в помощи теоретика, ускоритель, который я рассчитывал, еще не был сооружен. Но я был в ловушке. Прошло уже пять лет, как я уехал в Ереван, пять лет разделенной семейной жизни… На шестой год я ее разрушил совсем.
Через шесть лет не очень получившейся семейной жизни с новой женой мы с ней наконец разошлись. Еще за год до того я помог ей переехать в Москву, в которую она всегда хотела. По предложению Алиханова и Померанчука ученый совет ИТЭФ единогласно избрал меня старшим научным сотрудником в отдел Померанчука. Понималось, что я должен был часть времени уделять, как и прежде, ереванскому ускорителю. Решение ученого совета дало мне право обменять ереванскую квартиру на московскую и получить снова московскую прописку.
Но как раз когда такую прописку выдали и Алиханов на этом основании получил возможность оформить меня на работу, некий сотрудник Военно-промышленного комитета (о самом существовании которого рядовому сотруднику знать не положено) пригласил меня на беседу.
“Мы поможем вам перейти в любой институт, хотите, даже в Серпухов пойдете. Но ИТЭФ мы заблокируем, ИТЭФ для вас, как вы, физики, любите выражаться, особая точка”. — “Почему?” — “Почему? Скажу прямо: там сейчас нездоровая морально-политическая обстановка”.
Я сходил к Померанчуку. “Вам не повредит прием меня на работу?” — “Меня выбрали в академики, — ответил он. — Мне теперь нечего бояться”. Алиханов между тем отдал приказ о зачислении на работу. Если я приму должность, он, конечно, будет стоять на своем… Однако теперь, после разговора с чиновником Военно-промышленного комитета, я понимал, что принять это было бы чудовищным эгоизмом. КГБ открыто точил ножи на Алиханова, отказавшегося уволить Александра Кронрода. Кронрод, блестящий организатор математического отдела и вычислительного центра, работал бок о бок с Алихановым десятки лет. Он подписал письмо в Министерство здравоохранения в защиту математика Александра Есенина-Вольпина, нормального человека и героического диссидента, посаженного в психушку. Алиханову дали указание уволить Кронрода, Алиханов отказался. В институте организовали тогда большое собрание, чтобы “обсудить профессиональные качества руководителя матотдела, а одного из замов директора — члена партии — обязали-таки подписать приказ об увольнении. Почти все математики покинули институт в знак протеста.
Подумавши обо всем этом, я приволокся обратно в Армению — помогать запускать ускоритель. В Ереване институт выделил мне временно небольшую квартиру. Алиханов скоро получил инсульт, и уже по причине плохого здоровья был переведен из директоров в заведующего лабораторией. На его место поставили члена партии, физика из Дубны И.В.Чувило. …За десять лет медленного строительства Ереванский синхротрон безнадежно устарел. Ускоритель не конфетная фабрика. Тем не менее нужно было запустить его, как предполагалось начальством, к 7 ноября 1967 года, пятидесятой годовщине Октябрьской революции. К этой круглой дате ожидались ордена, медали, повышение и большие премии, поэтому было очень полезно представить крупные достижения. Меня-то, ввиду моей антипартийности, никакие награды не ожидали (хотя ученый совет института и представил меня к ордену Ленина), но проблема запуска сильно волновала меня. Как только машина была собрана, мы ее быстро запустили. Я был доволен, счастлив и наконец-то освобожден от моих моральных обязательств перед Алиханяном.
Со мной связался секретарь ЦК Армении по идеологии. “Если вы подадите, прямо сейчас, заявление в партию, — сказал он, — то мы договоримся с Москвой не только чтобы вас приняли, но и чтобы вам восстановили стаж за все 12 лет после 1956 года. Не теряйте момента”. Из любопытства, что думают разные люди о такой смехотворной чести, я провел опрос общественного мнения: “Нужно ли мне соглашаться на предложение снова вступить в партию?” Все отвечали “да”. В Москве я спросил о том же Алиханова, уже не директора ИТЭФ. “А зачем вам это надо?” — спросил он. “Да решительно низачем. Люди говорят, что мне после этого разрешили бы ездить в научные командировки за границу”. — “Я бы не полез в это говно даже ради заграничных командировок”, — отрезал Алиханов. Это было именно то, что я хотел услышать от Абрама Исаковича. Я не полез в это говно.

…Осенью 1968 Министерством среднего машиностроения Ереванский институт контролировался уже так же, как и ИТЭФ. Очевидно, в этом министерстве и вообразить себе не позволили, что я, русский, мог пройти в армянскую академию на выборах, происходящих предыдущей весной. Меня выдвинули туда по предложению Алиханяна. К тому времени я уже давно простил его за попытку сделать из меня раба, а он, если исключить тот оскорбительный эпизод, поступал со мной всегда по-дружески. Когда меня выбрали в академию, заместитель министра по кадрам, словно укушенный бешеной собакой, призвал директора института к ответу. “Как могло случиться, что Орлова выбрали в академию?” — кричал он на Алиханяна. “Как вы, директор, могли допустить такое? Решение вашего ученого совета зависело от вас. От вашей позиции зависело голосование в академии, а вы — вы даже не поставили нас в известность, куда идет дело”. Алиханян не рассказал мне, как он защищался, но очень хорошо его зная, я представил себе, как склонил он лысую башку — хороший, известный физик, — изображая раскаяние в содеянной политической глупости. Мне стало неловко. “А дело-то сделано, — заключил Алиханян смеясь. — Вас выбрали. Не переголосуешь”. (Он ошибся. В 1979, когда я был в лагере, а он в могиле, академия переголосовала.)
В 1970 году министерство произвело на свет приказ, согласно которому с “целью экономии средств” ученых имели право командировать в Москву не более чем на шесть дней, не чаще двух раз в год. Министерству трудно было подобрать более подходящий момент для ограничения поездок. Я выдвинул идею сооружения сверхбольшого (100 Гэв) электрон-позитронного коллайдера, моя ереванская лаборатория начала его рассчитывать, и обсуждения с физиками в Москве были критически важными. В моих теперь редких научных поездках за пределы Армении одно крысоподобное лицо, министерский чиновник Макаров-Землянский, часто пересекал мне дорогу. Он фактически заблокировал ее на небольшом совещании в Тбилиси, посвященном советской программе по ускорителям элементарных частиц. Неофициально меня пригласил туда Алиханян, потому что должен был обсуждаться и мой проект нового коллайдера. Макаров-Землянский не позволил мне пройти в зал.
Я проработал еще два года в Ереване в таких условиях, разрабатывая проект коллайдера. В 1972 году меня вызвали телеграммой в Москву на заседание научного совета по ускорителям Академии наук СССР как члена президиума этого совета. Макаров-Землянский меня видел, и, когда я вернулся в Армению, там лежал уже приказ министерства с вычетом из зарплаты за те три дня, что я “отсутствовал на работе” в Ереване. С меня было довольно. Они, видно, забыли, что прописка у меня московская. Что я не очень-то завишу от них. Я уволился.
В это же самое время Артемия Исаковича Алиханяна снимали с директоров. Легко могли и посадить. Когда еще в 1967 году запускали ускоритель, нужно было, чтобы рабочие и техники вкалывали, не считаясь со временем. Поэтому нужна была сверхзарплата за сверхработу выше разрешенного законом предела. Алиханян вышел из положения, оформив сотрудниками жен, в глаза не видевших этого ускорителя. Такого рода трюки делались по Союзу повсеместно, и так как эта техника работала, то высшее начальство смотрело сквозь пальцы.
Зато если у тебя с начальством — коса на камень, то посадить тебя или хотя бы уволить было, как говорится, плюнуть и растереть. На этот раз плюнули. Алиханян был уволен. К счастью, у него еще оставалась лаборатория в физическом институте имени Лебедева в Москве. Он покинул Армению вскоре после меня.
После 16 лет в некотором роде ссылки в Армению мне было грустно ее покидать. Я полюбил покрытые выгоревшей травой горы, раскрашенные разноцветным лишайником камни, террасы с бегающими вверх-вниз ребятишками, старые дворики и улочки, доброжелательных, мирных, работящих людей.
Летом 1972 года я вернулся в родную Москву.
Подготовила
Нора КАНАНОВА