Пик Примакова

Архив 200903/11/2009

Евгений ПРИМАКОВ80 лет легендарному политику и журналисту
В издательстве “Российская газета” выходит книга обозревателей “Известий” Марины ЗАВАДЫ и Юрия КУЛИКОВА “Я много проскакал, но не оседлан”.

Тридцать часов с Евгением ПРИМАКОВЫМ”. Ниже публикуем отрывок из этой книги.

— До восемнадцати лет вы жили в Грузии. В чем до сих пор ощущаете ее влияние?
— Военные и послевоенные годы в Тбилиси учили самостоятельности. Все мои знакомые были озабочены своим будущим, поиском серьезного дела. Для всякого мужчины с тбилисскими корнями материальная независимость, способность обеспечить семью — вопрос самоуважения, скупость, жлобство бесконечно презираемы…
— А то, что вы такой щеголь, тоже родом из детства? Прежде, когда мы часто летали в Тбилиси, бросалось в глаза: в этом городе, как в Риме, люди любят шик, со вкусом одеваются…
— Вовсе я не щеголь. Впроче
м, мне нравятся хорошие вещи. У моей мамы была близкая приятельница — Зинаида Николаевна Скворцова. Муж этой женщины — Оник Пештмалджян — служил в армии и получил по ленд-лизу американскую шинель. Роскошную шерстяную подкладку от нее пообещали отдать мне. В двенадцать лет сам поехал к нему в Гори и привез материал благородного цвета маренго. Мне сшили куртку на змейке и брюки. На родительском собрании директор сказал: “У Жени все хорошо. Но он у вас франт”.
— Вот видите!
— Да это несколько лет была моя единственная одежда!
— В Грузии, как мало в каком другом месте на земле, такая харизма, что, побывав там, человек попадает в плен ее чар едва ли не навсегда. Вы тоскуете по Тбилиси?
— Уже не тоскую. Но когда приехал учиться в Москву, долго испытывал такое состояние, будто я в командировке. Звонил домой почти каждый день. Тогда до Тбилиси нужно было добираться поездом четверо суток. Если мне вдруг выпадали свободные десять дней, то обязательно ехал в Тбилиси. Четыре дня в один конец, четыре — в другой, но зато два дня в Тбилиси. Последний раз прилетев в Грузию по делам ТПП, я явственно ощутил что-то похожее на боль. Тбилиси изменился. Во многом стал незнакомым. По-моему, город реально теряет. Прежде всего в интернациональном плане. Безусловно, на улицах национализм не ощущается. Однако грузинская речь вытесняет любую другую. Здесь нет ничего предосудительного. Нельзя же абстрагироваться от того, что Грузия стала самостоятельным государством и упор делается на родной язык. Обижаться тут не на что. Мне не показалось, что в Тбилиси существуют антирусские настроения. Но антироссийские точно есть. Причем не только на официальном уровне.
— К охлаждению между Москвой и Тбилиси, закончившемуся откровенной враждебностью, приложили руку и Гамсахурдиа, и Шеварднадзе, и Саакашвили. Но в ссоре не бывает виновата одна сторона. Вопрос в степени ответственности. Что скажете по поводу России?
— Когда между государствами случаются такие коллизии, как правило, невиновных нет. Но если подводить баланс, я бы больший счет предъявил Грузии, несмотря на то что и Россия небезгрешна. Вспомните, как во время очередной вспышки ксенофобии в московских школах и детских садах переписывали детей с грузинскими фамилиями. Это нам плюс? А обстрел грузинских позиций самолетами без опознавательных знаков в период военных действий между Сухумом и Тбилиси в 1993 году? Пускай обстрелы с воздуха совершались не по приказу Москвы, а были делом рук кучки коррумпированных военных, все равно это минус России. Кому же из грузинских президентов инкриминировать большую вину в обвале отношений с Россией — ярому националисту Гамсахурдии, не сумевшему после него оседлать ситуацию и уберечь Грузию от войны с Абхазией Шеварднадзе или безответственному, неуравновешенному Саакашвили, — не возьму на себя смелость судить.
— Как вы расцениваете то, что Шеварднадзе был вышвырнут из власти вчерашними соратниками? Наверное, Шеварднадзе вызвал отторжение какими-то своими качествами?
— Не стану развивать эту тему. У нас с Эдуардом Амвросиевичем были непростые отношения в течение всего его пребывания в Москве. И все-таки меня с ним связывают долгие годы. Оказавшись в Тбилиси года два назад, решил позвонить Шеварднадзе. Сначала в трубке молчание. Я его прервал: “Эдуард Амвросиевич, я, в общем-то, счел необходимым позвонить. Вам уже исполнилось восемьдесят лет. А мне скоро будет. Может быть, мы и никогда не увидимся”. Он говорит: “Почему? Приходите”. — “Хорошо”. Поехал к нему на дачу.
Сели за маленький столик. Спрашивает: “Что будете пить?” — “Водку”. — “Тогда и я — водку”. Первую рюмку подняли за упокой его жены. Она похоронена прямо на территории дачи, могила недалеко от дома. Поговорили. Шеварднадзе заметил: “А знаете, Евгений Максимович, у нас с вами в основном были хорошие отношения. На девяносто пять процентов”. Задумался и произнес: “На девяносто три” (смеется). Нет, я очень доволен, что эта встреча состоялась.
— По вашим словам, Грузия сейчас разочаровывается в Саакашвили. А Америка? Белла Ахмадулина, обожающая Тбилиси, комично описывала нам свои впечатления от общения с грузинским президентом: “Ручаюсь, его растила бабушка. Она его целовала, гладила: “Мишико, любимый, съешь еще кусочек, пожалуйста. Умоляю”. Он немножко избалованный. Но Америка не станет долго относиться к Саакашвили как бабушка. Так же нежить, ласкать”. Вы разделяете этот политический поэтический прогноз?
— Америка никогда не относилась к Саакашвили как бабушка. В Штатах есть люди, которые использовали его в своих интересах и продолжают использовать, подталкивая к конфронтации с Россией. Но Америка неоднородна. Многим политикам президент Грузии не нравится, так как подводит к черте, когда надо влезать в то, во что, с точки зрения этих людей, влезать не стоит. По-моему, в курс Обамы Саакашвили не вписывается. Думаю, Америка сегодня достаточно прохладно относится к нему.
— Работая в МИД, вы были убеждены, что перспектива независимой Абхазии абсолютно нереальна, что на это не согласимся ни мы, ни другие государства. Август минувшего года перечеркнул прежнее мнение?
— Именно август, вы правы. Если бы не было военной акции Саакашвили против Южной Осетии, вряд ли встал бы вопрос о признании Россией Южной Осетии и Абхазии. В апреле до нападения на Цхинвал грузинский президент планировал ударить по Абхазии. Мне говорил об этом посол США в России, сидя здесь, в этом кабинете. По его словам, американцы тогда удержали Саакашвили. А в середине прошлого лета госсекретарь Кондолиза Райс летала в Тбилиси и уговаривала Саакашвили не предпринимать боевых действий против Южной Осетии, в которых он не сможет победить. Но Саакашвили был связан не с Бушем и Райс, а с антироссийски настроенным вице-президентом Диком Чейни и окружавшими его неоконсерваторами.
Признание независимости Цхинвала и Сухума до сих пор вызывает немало критики и внутри страны, и за рубежом. Но у России был ограниченный маневр. Саакашвили заявил, что в одностороннем порядке выходит из соглашения 1992 года, по которому наши миротворцы находились в Южной Осетии. Одновременно Грузия прекратила членство в Содружестве независимых государств, а это лишало юридической базы пребывание российских миротворческих сил в Абхазии. Оставить воинские подразделения России в Южной Осетии и Абхазии (чего настойчиво требовала обстановка) можно было, лишь признав независимость двух республик и вслед за тем подписав договор о сотрудничестве с соответствующими военными статьями, на основе которых сохраняется наше присутствие в регионе. Дальнейший “распорядок действий” стал вынужденным.
— Ваша первая жена — Лаура Харадзе — была грузинкой. В детях грузинская кровь, во внуках… В какой мере отдаление Москвы и Тбилиси субъективно задевает вашу семью?
— Всех по-разному. Дочь Нана, очевидно, переживает в душе, но она очень сдержанна. Когда в Москве стали переписывать детишек с грузинскими фамилиями, кто-то из знакомых при ней заикнулся: “А может, Маше взять фамилию Примакова?” Маруська — младшая дочь Наны. Нана возмутилась: “У нее есть отец. И фамилия ее Бахуташвили”. Пожалуй, болезненнее всех в семье разрыв с Грузией воспринимаю я. У меня там остались друзья. Мы выросли, не задумываясь о том, кто какой национальности, и сейчас моим товарищам, как и мне, претит всплеск национализма. Все происходящее поперек горла.
— Друзья детства редко проходят с человеком через всю жизнь. У вас по-другому. Как бы ни развела судьба, дворовые, школьные отношения не порастают быльем. Это “кавказский след”?
— Я полагаю, это нормальное состояние человека. А может, сюда и примешивается что-то тбилисское. Иногда грань, где заканчивается подростковая привязанность и начинается мужская дружба, неуловима. Так у меня вышло с Левой Ониковым. Он старше меня. Учились в одной школе, но в разных классах. Чисто визуально знали друг друга. Дружба завязалась в Москве. Лева закончил МГИМО, работал в ЦК КПСС. Ему многое не нравилось из того, что происходило в аппарате ЦК. Мы были единомышленниками. Уже девять лет как Левы нет. Но всякий раз, когда мы с друзьями поднимаем тост за ушедших, я вспоминаю его слова: “Не надо называть имен. Потому что те, кого мы забудем упомянуть, останутся на том свете с пустыми чашами”.