Песни первой любви

Архив 201115/03/2011

В душе до сих пор живут “Землянка”, “Три танкиста”, “Темная ночь”, не говоря уже про “День победы”. В той же душе одновременно умещаются менее милитаризованные и все равно достаточно духоподъемные “Летят перелетные птицы”, “Я люблю тебя, жизнь”, “Надежда” вплоть до шлягера семидесятых с непритязательным названием “А у нас во дворе…”.

Здесь мы остановимся для небольшого и, кажется, своевременного комментария. Если не говорить о патефонах (“Риорита”, “Брызги шампанского”, “Амурские волны”), затем ленточных магнитофонах (“Птит флер”, ранний Высоцкий, “Гвардакэ луна, гвардакэ марэ…” (на правильности написания автор не настаивает), вытесненных чуть позже кассетными, то львиная доля музыкального вещания в середине прошлого века осуществлялась с помощью радио, регулярно передававшем так называемые концерты по заявкам трудящихся.
Что слушали трудящиеся, а вместе с ними и несовершеннолетний автор? Прежде всего песни советских композиторов (в том числе и армянских), обязательную классику (включая армянскую), иногда армянские народные песни (их прелесть дошла до автора спустя годы). Читателю нетрудно заметить, что все армянское почему-то взято в скобки, в то время как неармянское — нет. Почему? А потому что, по идеологическим установкам того времени, национальное, оно, конечно, годилось, но советское — все равно лучше, из-за чего должно было быть выведено за скобки, идти первой строкой, начинаться с заглавной буквы. Очередной выверт теории Старшего брата без берегов.
Нельзя сказать, что вышеотмеченными песнями музыкальное образование автора завершилось, однако направление было задано, круг пристрастий определен, любовь к советской песне вбита в сердце. Ничего плохого в этом, между прочим, нет, потому что песни советских лет очень часто были хорошими, а иногда и вовсе замечательными. Плохо было то, что в итоге народная музыка, пройдя мимо значительной части армянской молодежи того времени, оказалась зачисленной в так называемый “Рабис”, что по существу означало обочину, вторичность, даже второсортность. Меж тем широкие слои пожилого населения народные песни не только слушали, но и исполняли.
Вы можете себе представить, чтобы сегодня за столом не только пили, но и пели? И дело вовсе не в хилых возможностях звуковоспроизводящей аппаратуры тех времен, а прежде всего в прелести мелодий, которые хотелось исполнять самому. Еще и потому, что запускали их в эфир не какие-нибудь там слабые на голос, хилые на слух и пустые по словам лауреаты конкурса “Золотая репа”, а по-настоящему народные артисты. Сейчас я назову несколько имен, и если автор соврет, пусть старожилы Еревана бросят в него камень. Шара Тальян, Ованес Бадалян, Рубен Матевосян, Офелия Амбарцумян, Арев Багдасарян… Корифеи армянской народной песни сделали главное: отношение молодежи к национальной музыке стало постепенно меняться, и даже самые продвинутые фанаты американских ритмов и европейских мелодий сообразили — одно не противоречит другому, а только обогащает и развивает вкус.
Тем не менее пока пожилые ереванцы упивались своими вокально-инструментальными радостями, молодые открывали окно в музыкальную Европу. В шестидесятые годы частыми гостями города становились музыканты и исполнители из Франции (вначале Рози Армен, позже великий Азнавур), из продвинутой до почти капиталистической отметки Югославии (Радмила Караклаич с Джорже Марьяновичем) и одновременно Эдди Рознер, Олег Лундстрем, Георгий Гаранян и другие из Союза Советских Социалистических Республик.
Немалую роль в формировании музыкальных пристрастий сыграл и Артемий Айвазян со своим незабываемым “Караваном”. Потом на сцену вышел Константин Орбелян, с легкой руки министра автомобильных дорог Гранта Айрапетяна родился на свет “Серпантин”. Чуть раньше распелись Жак Дувалян, Жан Татлян, затем Белла Дарбинян, Раиса Мкртчян, Георгий Минасян и другие, по-нынешнему говоря, звезды эстрады, и все они, каждый в отдельности и взятые вместе, включая песни первой любви из одноименной ленты киностудии “Арменфильм”, позволяли гостям отмечать хороший вкус ереванской публики и неустанно подчеркивать, как трудно и одновременно почетно перед ней выступать. Не исключено, что ровно то же говорили они и в других столицах, но нас это смущать не должно.
В то же время нетрудно было видеть немало армян, просыпавшихся и засыпавших под музыку радио Баку. Почему так, автору непонятно до сих пор, но это еще не повод считать поклонников мугама агентами мусаватистов. Любит человек восточные сладости в музыкальной упаковке с характерным орнаментом на ней, ну и пусть себе. Одним нравятся серенады солнечной долины, другим — мелодии Верийского квартала, третьим — ритмы широко шагавшего Азербайджана. Это с одной стороны.
С другой. Со своим певучим соседом мы находимся сегодня, можно сказать, в состоянии войны и уместно ли в таких обстоятельствах признаваться в любви к чему или к кому бы то ни было с лейблом “Made in Azerbaygan” на видном месте? Ответы могут быть разные, но преимущественно в виде новых вопросов. Например: как в годы Великой Отечественной войны советским людям следовало относиться к Рихарду Вагнеру, любимому композитору Гитлера? Или к Бетховену, тоже не односельчанину Михаила Глинки. Не слушать “Лунную сонату”? Не читать Гете, отвергнуть Канта, разлюбить Брехта? Конечно, нет. Тогда почему одно можно, а другое нет?
А потому что в данном случае на одном полюсе — вершины музыкальной культуры в лице того же Бетховена, а на другом — каждодневный ширпотреб в виде сладкоголосого Бюль-Бюль оглы или Зейнаб Ханларовой как сексуального возбудителя народных масс. Или Димы Маликова как черт знает кого. Вот из-за чего одно достойно внимания, почитания и даже подражания, а от другого хорошо бы откреститься. Потому что это другое (любой национальной принадлежности) и есть та торжествующая посредственность, которая разъедает культурное пространство. И тут совсем не важно, в каких отношениях одна страна находится с другой — напряженных, враждебных или неразрывно братских.
…Ко времени, когда автор и его ровесники вошли в свои зрелые годы и научились ловить разницу между псевдо- и истинно народным, родилась песня, объединившая армян всех возрастов, званий и музыкальных пристрастий. Это была знаменитая “Ереван-Эребуни” (из творческих удач, после которых можно умирать хоть завтра), доказавшая, что возвышенное вовсе не синоним пафосности и что прекрасное может рождаться даже по праздникам с участием большого количества высокопоставленных лиц и официальных делегаций. К 2750-летию Еревана, например. Так оно и получилось.

…Теперь немного из другой оперы, но не так, чтобы уж очень другой. Как-то раз автор был приглашен своим другом на хаш. Друг по имени Радик, известный в Ереване также как Хдо, подчеркнул, что хаш не терпит суеты, не признает много едоков одновременно, а потому стол будет сервирован лишь на пять персон, включая, разумеется, инициатора застолья.
Называю персон. Левон Мкртчян, академик, тогда декан филфака Ереванского университета, Ваник Закарян, гроссмейстер, тогда вице-президент Всемирной шахматной федерации, Дживан — ни тогда, ни сейчас пояснения не требуются. Все они росли в одном дворе, но выросли в разное по предпочтениям, профессиям, положению в обществе, и если спросить, от кого и от чего сложился и пошел ереванский характер, отвечаю: от того времени и таких влюбленных в армянскую песню людей.
Понятно, что хаш был что надо, а надо, если кто не помнит, чтобы после хаша было еще кое-что, потом третье, которое, кстати говоря, тоже было. А еще было много историй нашего города. Всяких: смешных, грустных, трогательных, как песня первой любви в сопровождении дудука. И от всего этого вместе со словами, названиями, характерными выражениями того времени не только теплела душа, но и крепло ощущение причастности к судьбе своего города, где ты пусть крошечная, но все равно неразделимая частица, и несмотря на малую величину, живешь, радуешься каждому прожитому дню, а потом, даст Бог, сохранишь за собой свое место. Кто-то больше, кто-то меньше — неважно.
Москва — Париж