Паруса, обуздавшие Атлантику

Архив 200909/07/2009

Удивительно, осталось пройти еще в десять раз больше, а такое впечатление, будто мы подходим к концу, к финишной ленте. Словно речь идет не о каком-то начальном этапе, каком-то отрезке пути, а о чем-то завершенном, самостоятельном. Уж мы-то знаем, что когда шлюп наш выйдет через Панаму в Тихий океан, вновь вернемся в Атлантику. В южную ее часть, к Южной Америке, и пропахать килем придется тысячи миль. Тем не менее не покидает мысль о некоей состоявшейся законченности.

Кажется, я догадался, в чем таинство. В авторитете самой Атлантики, которая долгое время представляла собой нечто похожее на фантасмагорический Колизей, где гладиаторы шли на смерть, приветствуя Нептуна. Мы вовсе не гладиаторы, мы всего лишь обречены преодолеть Атлантику, с которой начинается наш маршрут по дорогам предков. Приближаемся к горизонту, за которым еще не видно земли, но уже чувствуется некая береговая твердь. Твердь, которую поколения покорителей Атлантики считали осязаемой чертой осуществленной мечты. Я не раз говорил об ощущениях великих мореплавателей в момент, когда они уже доходили до линии этой самой овеществленной мечты. Но там у них была другая цель, другое чувство. Цель и чувство первооткрывателей. У нас цель другая. У нас кроме ветра в парусах двигает судно еще и память о прошлом. Это великое чувство — чувство исторической памяти. А сама кругосветка, не будем забывать, вбирает в себя задачи не только экспедиционные, но и спортивные. В самом деле, мы подчас забываем о спортивной стороне плавания. И в этой связи нельзя не сказать о том, что первые считающиеся фантастикой попытки пересечь Атлантику носили спортивно-романтический характер. Так что будет логичным, если мы вспомним о самых первых, которых, как известно, любит Бог и его величество История.
Говорю не о великих мореплавателях — первооткрывателях, а о тех, кто стоял у колыбели парусного спорта. Конечно, тот, кто первым совершил на паруснике в свое удовольствие или “удивления ради” какой-то сложный и опасный переход, не обязательно, чтобы считался спортсменом. Впрочем, в стародавние хождения под парусом ради удовольствия и чтобы удивить современников вошли в историю как своего рода плавания спортивные. Спортсменом можно считать и голландского хирурга Генри де Вогта, который 19 апреля 1601 года получил письменное разрешение от правительства на выполнение перехода от Флиссингена (Голландия) до Лондона. А какой милый текст был написан им — первым в мире яхтсменом-спортсменом-путешественником! В своем прошении он объясняет чиновникам, что будет плавать “под парусом совершенно самостоятельно, рассчитывая лишь на Провидение”. И ведь сдались же чиновники, ответили на его прошение, подчеркнув даже тот факт, что этот врач на своем суденышке “имеет право заходить в порты укрытия”. Именно потому, что де Вогт по всем канонам историографии оказался первым в истории, совершившим “плавание ради удовольствия” (спорт кроме прочего — это и удовольствие, и даже страсть), о нем имеется большая литература. Маршрут пионера яхтинга был по тем временам внушительный. 130 миль по Северному морю и части Ла-Манша. При этом сто миль он плавал в открытом море.
С тех пор и стало увеличиваться число яхтсменов и создателей спортивных судов, которые получили название “яхта”. Маршруты же становились все сложнее, опаснее, продолжительнее. Долгое время мечтой всех яхтсменов было пересечение Атлантического океана. Историки тщательно искали имя первого человека, в одиночку его покорившего. Тут надо сделать крохотное отступление. Речь идет о переходе через океан или с запада на восток, или с востока на запад. И первым, кто пересек Атлантику в северной части, оказался рыбак Альфред Енсен. Из небольшого рыбацкого траулера он сделал судно, на котором в год столетия независимости США пересек океан. Это было в июне-августе 1976 года. У Енсена было сильно выражено чувство патриотизма. Говорят, и до Енсена были смельчаки, пересекшие Атлантику, но у них не было вещественных доказательств. Альфред оказался человеком умным и ловким. Он видел, как Америка торжественно сходит с ума, празднуя столетие своей независимости. Енсен не вел бортжурнал, не писал ни одной строчки воспоминаний. Написал на борту своего суденышка лишь одно, сладкое в то время для американцев слово, “Сентенниэл” (“Столетие”). Именно это обстоятельство облегчило труд историков, занимающихся летописью мира парусов.

После этого начался настоящий бум по обузданию Атлантики. Еще до подвига Альфреда Енсена проводились парусные гонки. Наиболее популярными стали гонки на приз “Кубок Америки”. Наряду с гонками осуществлялись научные экспедиции с использованием быстроходных парусных яхт.
Не желая проводить какие-либо аналогии и сравнения, скажу, что экипаж “Киликии” во главе с капитаном Кареном Балаяном создали на борту парусника все условия для решения экспедиционных задач. Телеоператор Самвел Бабасян производил съемки армянских церквей, храмов, памятников истории и культуры, музейных экспозиций даже в странах, в чьих территориальных водах “Киликия” не ходила, например, в Израиле, Австрии. И можно с уверенностью сказать, что нынешнее кругосветное плавание на “Армении” и программа экспедиции “Месроп Маштоц” являются органичным продолжением экспедиции “Киликия” — плавание по семи морям”. Весь этот богатый теле- и фотоматериал будет использован в последующих фильмах о культурном и историческом наследии спюрка.

Наша “Армения” по своим параметрам идеально подходит для решения не только экспедиционных задач, но и задач спортивного плавания. Кстати, выходя на финишную прямую Атлантики, могу уже сказать, что если Бог поможет и все закончится благополучно, то у нас просто будет замечательный показатель скорости. Об этом можно будет говорить только после того, как с помощью разобранного и собранного мотора “Янмар” мы со спущенными парусами причалимся на заветном острове Барбадос. Остается еще раз напомнить, что “Армения” еще вернется в Атлантический океан. Тогда он уже будет называться Южным Атлантическим океаном, омывающим восточный берег Южной Америки. Но это уже другая летопись.
Для внеслужебного пользования Сергей БАБЛУМЯН

Написание мемуаров предполагает по меньшей мере две вещи: почтенный возраст и вытекающий из него опыт. С новой книгой Воскана Галустьяна не совсем так, как сказано выше, и даже, строго говоря, совсем не так. Правда, почтенные годы налицо, жизненный опыт — тоже, однако ж книга писалась не для того, чтобы, достигнув определенной отметки в летах, исполнить полагающуюся процедуру в литературе.
Автор, генерал и профессор юриспруденции, знает многих как в милиции, так и в науке. С одними просто близок, с некоторыми очень близок, с иными не близок вообще, в чем, собственно, тоже ничего особенного. Особенное приходит с годами, которые напоминают: тебе уже не на ярмарку, тебе — обратно. И тут каждый ведет себя по-своему. Нормальное поведение нормального человека в подобных обстоятельствах — подводить некоторые итоги прожитого и пережитого.
Как это делается, если мемуары не пишешь? Очень просто. В определенном возрасте, вызывающем хорошо осязаемую бессонницу, в голове человека прокручивается череда фактов, событий, жизненных ситуаций. Все в лицах. Тех, кто помог или отказал, подставил плечо или ножку, отдал или отобрал, обрадовался или сник от не своей радости. Видения возникают произвольно, ни с того, ни с сего, сменяются опять же без всякой мотивации и продолжаются до тех пор, пока человека не одолевает сон.
В последующие ночи все повторяется сначала, но вот на чем настаивает автор, просмотревший не одну сотню подобных видеосюжетов. Автор категорически настаивает на том, что чем старше становится человек, тем чаще и больше всякая шушера и ерунда из головы улетучивается, а остается только приятное и доброе: по фактам, событиям и жизненным ситуациям. И все это в конкретных и узнаваемых лицах, не раз названных автором в его заметках по разному поводу. Названных, заметим, для собственного удовольствия.
Точно так и в книге моего друга “По дорогам великой страны”. Начиная ее, он решил вспомнить всех, кто так или иначе помог ему в жизни: от отца с матерью, которые родили и воспитали, до друзей младшего внука, которых считает своими друзьями.
Высота занимаемых должностей хороша не только тем, что тешит самолюбие, но прежде всего возможностью лучше видеть и понимать происходящее. Почти пятьдесят лет службы — в Прибалтике, в Армении, на БАМе, в центральном аппарате МВД СССР — автор книги имел дело с людскими судьбами, их неожиданными поворотами, несправедливостью, произволом, сталкивался с проблемами, нередко выходящими за рамки прямых служебных обязанностей. “Когда мог помочь, помогал сам, когда нет — обращался к перу, — говорит Галустьян. Отсюда завязавшаяся и продолжающаяся по сей день дружба с журналистами, прежде всего известинцами”.
Известно, о чем бы ни писал человек, он всегда пишет о себе: о своем взгляде на жизнь, переживаниях, об отношении к прошлому, к текущим событиям, к будущему, в конечном счете — к жизни. И то, и другое, и третье, как мне кажется, представляет интерес не только для милиционеров и юристов.  
Москва