Парижские встречи Исаакяна

Архив 201227/12/2011

Доктор филологии Авик ИСААКЯН работает над эксклюзивным циклом очерков “Литературные перекрестки”. Предлагаем читателям первый очерк из этого цикла.
Париж 20-30-х годов до фашистской “чумы” жил безмятежной и интересной жизнью: этот период в европейской литературе известен под названием “безумные годы” или “годы джаза”.

Тогда в Париже собрались многие талантливые писатели, художники и музыканты из стран Европы и Америки, принадлежавшие к тому поколению, которое с легкой руки американской писательницы Гертруды Стайн было окрещено “потерянным поколением”, а с января 1933 года, после прихода к власти Гитлера, в столице Франции нашли приют многие видные деятели культуры из Германии и Австрии. Впоследствии, в 1935 году, когда в Париже проходил Международный антифашистский конгресс “В защиту культуры”, была создана Ассоциация писателей-антифашистов.
В эти годы там жили видные русские писатели-эмигранты, в числе их Иван Бунин, Александр Куприн, Марина Цветаева, Константин Бальмонт, Дмитрий Мережковский, Зинаида Гиппиус, Тэффи и многие другие.
Аветик Исаакян почти со всеми из них был лично знаком, часто встречался с ними в русской библиотеке на улице Валь де Грас, в так называемой Ассоциации русских писателей-эмигрантов, и, конечно, в известных кафе “Клозери де Лила” и “Куполь” на Монпарнасе, где за традиционной чашкой кофе велись бесконечные споры, беседы. А в воскресные дни Исаакян часто бывал в соборе Александра Невского при русской православной церкви на улице Рю Дариэ, где он любил слушать хорошо знакомое ему с александровского детства русское церковное песнопение. Там же, во дворе собора,он встречался со своими русскими знакомыми и часто по традиции они оттуда шли к кому-нибудь в гости на “чай с самоваром”.
Любил он также ходить с женой на концерты русской оперной музыки, которые регулярно организовывались в театре-дворце Трокадеро, где бывшие солисты Мариинки или Большого театра исполняли арии из классических опер.
* * *
О встречах Исаакяна в Париже с Мариной Цветаевой до нас дошли интереснейшие воспоминания дочери поэтессы — Ариадны Эфрон.
Исаакян в эти годы жил в Париже на тихой и тенистой улице Данфер-Рошро (ныне Анри Барбюса), начинающейся от одноименной площади, пересекающей бульвар Монпарнас и упирающейся в зелень бульвара Сен-Мишель, в большом старинном доме, смотревшем окнами на сад бывшего женского монастыря Фелантин. Это был очаровательный уголок Латинского квартала, со старыми домами и огромными тенистыми каштанами, разделявший два шумных квартала, заселенных художниками и студентами. На той же улице Данфер-Рошро по соседству с Исаакяном жил редактор одного из издававшихся в Париже русских “толстых журналов” В.И.Лебедев. Именно у него на квартире осенью 1932 года познакомились Марина Цветаева и Аветик Исаакян. Присутствовавшая на этой встрече дочь поэтессы в своих мемуарах пишет:
“Как они были красивы оба — он, слушающий, и она, читающая, — и как схожи в завершенности своего образа! Его изумительная крупная голова кавказца с орлиным носом и орлиным, спрятанным в стареющих грузных коричневых веках, взором, его смуглая бледность, сила хребта и плеч под мешковатым, сутулившим его пиджаком, крепость ладоней и нервность пальцев и вековая усталость всего облика; и ее все еще мальчишеская, все еще высоко занесенная головка с седеющими короткими, легкими волосами, с тонким, точным горбоносым профилем, четким ртом — и ее бледность — как при лунном свете, и внезапная распахнутость глаз — о, как она была безоружна и как обезоруживала, глядя в чужие глаза! — и ее раз навсегда огрубевшие от быта руки с бессменными серебряными кольцами и египетская ее осанка!
Оба выглядели старше своих лет, оба были прекрасны.
…Марина по просьбе собравшихся прочитала свои новые стихи, а потом по ее настойчивой и ласковой просьбе читал Исаакян — на родном языке, который мы услышали в первый раз в жизни, — читал стоя, из уважения к женщинам и к стихам — и все присутствовавшие, даже мы с моей подругой, обомлели от звучания этого голоса…
— Господи, да вы настоящий горный поэт! — воскликнула Цветаева.
— Да и вас не назовешь равнинным поэтом! — ответил он”.
В дальнейшем А.Эфрон описывает посещение Лувра, куда Цветаева и Исаакян пошли, чтобы разрешить возникший между ними спор относительно возможностей живописи и скульптуры в сравнении с искусством слова; предметом спора являлась статуя Ники Самофракийской.
В этих же воспоминаниях Ариадна приводит интересные высказывания Исаакяна о поэзии Константина Бальмонта: “…Исаакян горячо согласился с цветаевским, вперед как щит выброшенным утверждением о том, что Бальмонт — “божьей милостью” поэт; однако определил его творчество скорее как импровизаторски-певческое (менестрель), — несмотря на изысканную завершенность формы многих его стихотворений, — чем поэтическое в современном смысле, подразумевающем работу, организующую стихию стиха. Стал вспоминать его в зените славы, с большой добротой расспрашивать о нынешнем его бедственном житье. И лишь под конец слукавил, заявив, что когда бог создавал планету поэзии, то одних поэтов наделил сушей, а других — водой и, конечно же, для Бальмонта воды не пожалел. Впрочем, слукавил ли? Тут же добавил, что суша без воды — пустыня, а вода без суши, в конце концов, — океан. Цветаевой понравилась исаакяновская формула сотворения поэтического мира, и она впоследствии вспоминала ее и цитировала, находя чрезвычайно точной применительно к самой себе — не как к пустыне: к одиночной скале”.
Как мы узнаем из этих воспоминаний, Исаакян и Цветаева и в дальнейшем часто встречались, Эфрон засвидетельствовала также встречу Исаакяна с Бальмонтом: “Были еще встречи с Исаакяном; он приезжал к нам в Медон под Парижем, бывал и у Лебедевых, где раза два встретился с трогательным, больным Бальмонтом и по-братски расцеловался с ним, и внимательно и всерьез слушал его терявшие связность, разбредавшиеся речи. Были еще встречи-воспоминания и встречи-споры”.
Судя по воспоминаниям, Цветаева и Исаакян, которым выпала горькая доля жить вдали от родины, тянулись друг к другу. И во всей последующей жизни Исаакяна образ Марины Цветаевой остался для него увенчанным терновым венцом и в то же время озаренным высшим светом art poetica.
Кроме Цветаевой и Бальмонта, Исаакян хорошо знал в Париже Ивана Бунина, Дмитрия Мережковского, Сергея Гусева-Оренбургского, Тэффи, Алексея Ремизова. В библиотеке поэта сохранилось множество книг с дарственными надписями многих русских писателей, живших в те годы в Париже.
* * *
Близко общаясь с русскими эмигрантами, Исаакян интересовался их жизнью и судьбой. Ясно было одно: все они жили в нужде, забота о хлебе насущном постоянно сопутствовала им. В Париже по сравнению с Венецией социальные противоречия были выражены гораздо резче. Рядового француза нисколько не интересовали судьбы эмигрантов, все они были для него чужими людьми, непрошенными гостями.
Об этом правдиво и мастерски написал Исаакян в рассказе “У них есть знамя (1932), ставшем наиболее значительным произведением его прозы парижского периода.
В Париже в 1933 году он также написал рассказ из жизни русской эмиграции “Сон ротмистра Павловича”, в котором нашли отражение раздумья о судьбе российских эмигрантов, о патриотизме истинном и мнимом.
Действие рассказа происходит в одном из “русских” ресторанов Парижа, где встречаются два старых приятеля, бывший ротмистр царской армии дворянин Владимир Павлович и бывший владелец одного из шикарных московских ресторанов Кузьма Матвеевич.
Герой рассказа — Владимир Павлович — воевал в Первую мировую войну против турок, в гражданскую — в кавалерии Колчака, в боях был со своей конницей разбит, но сумел выбраться из России. После долгих мытарств оказался в Париже. Однако Париж и русская эмиграция чужды ему. “Что ж, пусть пока большевики строят снившиеся им заводы, электростанции, каналы, машины… Это они для нас стараются”, — размышляет ротмистр.
По ходу действия рассказа, чем больше хмелеет ротмистр, тем болезненнее проявляется в нем тоска по родине — ностальгия, и он все более и более теряет чувство реальности и вскоре уже полностью впадает в мир иллюзий: ему кажется, будто он снова на своем белом коне во главе конницы несется в бой… Мысли его начинают путаться, слова теряют смысл, переходят в бред.
Беседа двух бывших знатных людей, лишенных родной почвы, с удивительной правдивостью отражает мысли, настроения целого слоя общества — русской эмиграции, оказавшейся за бортом истории, и в то же время раскрывает внутреннюю трагедию человека, любящего свою родину, но вынужденного жить на чужбине, трагедию, характерную, впрочем, и для определенной части армянских эмигрантов, покинувших родину после советизации, для которых тоже не было пути возвращения на родину.
“Сон ротмистра Павловича” впервые был опубликован в Париже в армянском журнале “РъО” — органе Комитета помощи Армении (аббревиатура армянского названия служила и названием журнала), N 1 за 1933 год, и после ни разу не переиздавался, а ведь стоило его перевести на русский язык.
Живя в Париже, Исаакян питал к это
му городу чувства, хорошо знакомые русскому читателю по крылатой фразе другого крупнейшего поэта. Исаакян об этом пишет в своих дневниковых записях:
“Маяковский очень любил Париж, мечтал всегда жить там, однако есть еще и родина, есть родное, исконное, стихийное… Он писал: “Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва”.
То же самое мог сказать Исаакян, — только о Ереване. И в конечном счете великий поэт в 1936 году навсегда возвратился из “культурной столицы мира” в новую столицу — Ереван.

На снимках: одно из излюбленных парижских кафе варпета; Аветик Исаакян, Париж, 1926г.