“Паникеры и трусы должны истребляться на месте…”

Архив 201211/02/2012

70 лет назад, 8 февраля 1942 года, прокурор СССР Виктор Бочков подготовил доклад Сталину о преступности в Красной армии за первые месяцы войны с поразительными данными о числе приговоренных, в том числе к расстрелу, бойцов и командиров. Расправлялись прежде всего с теми, кого причисляли к “паникерам, трусам и дезертирам”. Свобода выбора и действий была широчайшей: по всей Красной армии, включая и национальные воинские образования, без разбора.

Страдали от кондового, идеологически выдержанного “патриотизма” все: и русские, и армяне, и украинцы, и казахи — все. И тем не менее захотелось узнать, есть ли конкретные данные о наших соотечественниках, осужденных Военным трибуналом к высшей мере — расстрелу — за паникерство и дезертирство. Сколько их было по Арм.ССР и по всему Союзу? Мы обратились к председателю Союза ветеранов ВОВ полковнику Петросу Петросяну. Оказалось, что таких данных, по крайней мере открытых, обнародованных нет. Впрочем, он не исключил их наличие в архивах прокуратуры. Так что возможно к этой теме мы еще вернемся.
Цифры, которые приводились в докладе прокурора СССР Виктора Бочкова председателю Государственного комитета обороны (ГКО), не могли не впечатлять. В первую очередь поражало количество уголовных дел на красноармейцев и командиров: “За период с 22 июня по 31 декабря 1941 г. резко увеличилось количество уголовных дел, возбужденных по всей Красной Армии и рассмотренных Военными трибуналами. За полгода войны военными прокуратурами Красной Армии было возбуждено 85.876 дел, причем только за период сентябрь-декабрь следственный аппарат военной прокуратуры закончил расследование до 50.000 дел”.
Наиболее впечатляющим моментом оказалось количество и суровость приговоров: “Военными трибуналами осуждено 90.322 военнослужащих… Из общего числа осужденных Военными трибуналами приговорены к ВМН — расстрелу 31.327 чел. и 58.995 к лишению свободы”.
Эти цифры не включали тех, кого казнили без суда и следствия. В постановлении ГКО от 16 июля 1941 года говорилось: “Государственный Комитет Обороны должен признать, что отдельные командиры и рядовые бойцы проявляют неустойчивость, паникерство, позорную трусость, бросают оружие и, забывая свой долг перед Родиной, грубо нарушают присягу, превращаются в стадо баранов, в панике бегущих перед обнаглевшим противником. Воздавая честь и славу отважным бойцам и командирам, Государственный Комитет Обороны считает вместе с тем необходимым, чтобы были приняты строжайшие меры против трусов, паникеров, дезертиров… Расправа с паникерами, трусами и дезертирами и восстановление воинской дисциплины является нашим священным долгом, если мы хотим сохранить незапятнанным великое звание воина Красной Армии”.
Правда, уничтожать паникеров и дезертиров начали еще до этого указания, в первые же дни войны.
16 августа 1941 года приказом наркома обороны N270 командованию предписали расстреливать на месте струсивших командиров: “Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава”.
К октябрю количество расстрелов ни в чем не повинных бойцов стало таким, что 4 октября 1941 года появился приказ наркома обороны N0391, предписывавший командирам не подменять воспитательную работу репрессиями и описывавший вопиющие случаи незаконных расстрелов подчиненных командирами.
Сталин приказал немедленно прекратить самосуд и отдавать виновных в незаконных расстрелах под трибунал. Вот только убитых под горячую руку, по пьяни или походя бойцов было уже не вернуть.

Быстро возмещать как боевые, так и подобные “расстрельные” потери с помощью призыва не удавалось. И потому 24 ноября 1941 года был подписан указ президиума Верховного совета СССР “Об освобождении от наказания осужденных по некоторым категориям преступлений”. От предыдущего указа с таким же названием, появившегося 12 июля 1941 года, новое решение отличалось прежде всего своей направленностью. Если июльский указ имел основной целью освобождение из лагерей НКВД части неспособных работать, а потому лишних заключенных, то главная задача ноябрьского указа состояла в том, чтобы направить максимальное количество осужденных на фронт. Естественно, освобождению не подлежали заклятые враги советской власти.
11 февраля 1942 года прокурор СССР доложил Сталину о выполнении и этой работы: “Из подлежащих освобождению (по предварительным данным) 350.000 чел. освобождено 279.068 чел., в том числе: бывших военнослужащих — (летчики, танкисты, артиллеристы, парашютисты и др.) — 14.457, женщин беременных и женщин с малолетними детьми дошкольного возраста — 24.761, несовершеннолетних — 11.152, инвалидов и стариков — 40.528, осужденных за маловажные преступления — 106.267, осужденных по Указу от 10.VIII-1940 г. (за мелкие кражи на производстве и хулиганство) — 61.119. Из общего числа освобожденных передано в военкоматы лиц призывного возраста 82.014. Передача призывного контингента в ряды Красной Армии проходит организованно”.
Как писал Бочков, даже при выполнении этого важнейшего задания партии и правительства возникало немало проблем: “Выполнение Указа в основном проходит удовлетворительно, за исключением отдельных лагерей. Особенно неблагополучно обстоит дело в Северо-Печорском и Воркутском лагерях. Из этих лагерей вследствие отсутствия необходимого транспорта освобожденные не вывозятся, а между тем из 17.000 чел., подлежащих освобождению, 16.000 — призывного возраста. Ожидающим отправки бывшим заключенным выдается всего 50 грамм хлеба, причем несколько дней тому назад имел место случай, когда в Севпечлаге группа заключенных вовсе не получала хлеба в течение трех дней”.
По ходу работы в лагерях прокуроры нашли еще один резерв для пополнения армии: “Практика применения Указа, — докладывал Бочков, — в отношении бывших военнослужащих выдвинула вопрос о возможности освобождения от наказания бывших работников НКВД, милиции и военизированной охраны, осужденных за малозначительные должностные и хозяйственные преступления, совершенные до начала войны”.
Но еще более важной мерой для восполнения потерь РККА прокурор СССР считал изменение законодательства и судебной практики.

8 февраля 1942 года, докладывая Сталину о преступлениях в Красной армии за первые месяцы войны, Бочков в каждом разделе документа исподволь проводил мысль о том, что далеко не все осужденные заслуживали сурового наказания. К примеру, в части, посвященной изменникам Родины, он писал:
“…Обстоятельства, приводившие к измене родине, были разнообразны: одни становились на путь измены в силу своих враждебных антисоветских убеждений, другие сплошь и рядом становились объектом обработки со стороны вражеской агентуры под влиянием и других мотивов: боязнь быть убитым на фронте, ложное представление о возможности победы фашизма, стремление пробраться к своей семье, оставшейся на территории, временно занятой противником, и т.д.
Совершенно неудовлетворительное изучение людей и слабость политико-воспитательной работы, неправильный подбор людей, назначаемых в разведку или в боевое охранение, откуда чаще всего и совершались переходы на сторону врага, ошибки в комплектовании частей и подразделений в ряде случаев облегчали или способствовали совершению измены.
Установлены многочисленные случаи, когда организаторы групповых переходов на сторону врага в течение длительного времени, иногда месяцами, обрабатывали в изменническом духе группу бойцов и все же их подрывная работа оставалась неразоблаченной.
Так, в 161 отд. местном стрелковом взводе (Карельский фронт) в августе красноармейцами в числе 7 чел. была создана террористическая изменническая группа, ставившая себе целью убийство командиров и переход на сторону врага. Эта группа систематически занималась антисоветской агитацией, вербовала новых участников, устраивала нелегальные сборища, на которых обсуждался план побега в Финляндию. В ночь на 13 сентября к.-р. группа приступила к осуществлению своих злодейских замыслов. Участники группы убили одного мл. командира, и 3 кр-цев пытались перерезать телефонные провода. Убить остальных командиров и перейти на сторону врага изменникам не удалось по не зависящим от них причинам”.
Ощущение непропорциональности деяния наказанию складывалось и из описанных Бочковым случаев дезертирства: “Значительный рост количества осужденных за дезертирство в ноябре и декабре не отражает фактического состояния преступности за эти месяцы. На самом деле дезертирство идет на убыль. В декабре во многих частях и даже соединениях не было ни одного случая побега из части. Рост количества осужденных объясняется усилением борьбы с этим видом преступления и задержанием в ноябре и декабре значительного количества военнослужащих, дезертировавших еще в первые месяцы войны. Массовые случаи дезертирства имели место главным образом из маршевых частей во время их передвижения на фронт. Значительное количество военнослужащих разбежались во время воздушных бомбардировок эшелонов. Вместе с тем немало побегов было совершено как из действующих, так и запасных частей.
В результате скопления дезертиров в населенных пунктах, на станциях железных дорог и в лесах в ряде мест (Южный, Юго-Западный, Кавказский фронт, СКВО) имело место создание целых бандитских шаек, состоящих из вооруженных дезертиров”.
Бочков не оправдывал, но находил некоторые смягчающие обстоятельства и для рядовых бойцов, бежавших с поля боя: “Побеги с поля боя совершаются в подавляющем количестве случаев из трусости и желания спасти собственную шкуру. Чаще всего побеги с поля боя имели место в частях только что прибывших на фронт и еще не обстрелянных”.
А многочисленные случаи членовредительства бойцов, пытающихся таким образом попасть в тыл, в докладе Бочкова совершенно ненавязчиво стояли рядом с описанием непрекращающегося самоуправства командиров: “В декабре наблюдается большой рост осужденных за членовредительство. Это объясняется усилением борьбы и более умелым разоблачением членовредителей, но несомненно и то, что количество членовредителей возросло.
Среди прочих преступлений (неисполнение приказаний и боевых приказов, нарушение правил караульной службы, аварии) следует особенно отметить имевшие место и после издания приказа НКО N0391 факты самочинных и ничем не вызываемых расправ над подчиненными под видом борьбы с трусами, паникерами и изменниками.
Только за декабрь 1941 г., по далеко не полным данным, органами военной прокуратуры зафиксировано 28 случаев самочинных и ничем не вызывавшихся расстрелов подчиненных со стороны командиров. Часть этих преступлений совершено на почве пьянства. Так, 15 декабря командир взвода 981 с.п. ст.лейтенант Киржа, находясь в состоянии опьянения, без каких-либо причин расстрелял встретившегося с ним кр-ца Скарга; 23 декабря ст. лейтенант Скавош по приказанию командира роты 183 бс (Волховский фронт) расстрелял кр-ца Иванова, заподозренного в краже одной буханки хлеба, и т.д.”.

По существу, прокурор СССР пытался доказать Сталину, что излишняя суровость советских законов приводит к неоправданной потере людей, которых судят, осуждают, отправляют в лагеря, а затем прикладывают немало сил и средств для того, чтобы из лагерей снова отправить на фронт. Причем по существующему порядку трибунал мог приговорить дезертира только к одному виду наказания — расстрелу.
Бочков описал в докладе процедуру, позволяющую избежать затрат времени и сохранить обвиняемых для фронта и Победы.
Два месяца спустя прокурора СССР поддержали коллеги — нарком юстиции Николай Рычков и председатель Верховного суда СССР Иван Голяков, которые писали Сталину: “Согласно ст. 193-7, п. “г” Уголовного Кодекса РСФСР и соответствующим статьям уголовных кодексов других Союзных республик, дезертирство в военное время влечет только одно наказание — расстрел. Опыт судебной работы показывает, однако, что в ряде случаев при наличии смягчающих обстоятельств применение расстрела не является целесообразным и что более правильной является отправка осужденного в действующую армию и предоставление ему возможности искупить свою вину в боях с врагом…
Ввиду изложенного мы считали бы целе
сообразным дать от имени Пленума Верховного Суда Союза ССР указание судам о том, что при наличии смягчающих обстоятельств они вправе сами в порядке ст. 51 Уголовного Кодекса назначать по делам о дезертирстве не расстрел, а длительный срок тюремного заключения с отсрочкой исполнения приговора до окончания военных действий и направлением осужденного в действующую армию.
Предложение поддержал заместитель председателя ГКО Вячеслав Молотов, а вслед за тем на докладе Рычкова и Голякова появилась пометка “Решено ГКО”. Казалось бы, после принятия такого решения эра расстрелов и непропорционально суровых наказаний для бойцов и командиров РККА должна была завершиться. Но то, что сочли приемлемым после победы под Москвой, показалось непригодным в дни летних поражений 1942 года. И в знаменитом приказе наркома обороны N227 от 28 июля 1942 года вновь говорилось: “Паникеры и трусы должны истребляться на месте”.
Собственно, ничего странного в этом не было. Как обычно, целесообразность ставилась гораздо выше законности.