От Бога мы зависим, от Бога”

Архив 201114/06/2011

Давно не было вестей от “Армении”, от Зория БАЛАЯНА. Читатель начал проявлять признаки некоей тревоги — как там дела с кругосветкой. Спешим успокоить — все в порядке. В День республики исполнилось ровно два года, как судно тронулось в путь…
Сегодня 28 мая, утром рано позвонил мой друг, директор Карбинской школы Арсен Оганян, и поздравил с праздником. Географ по специальности, он не рассчитал часовые пояса и позвонил слишком рано.

Я ему ничего не сказал, хотя и люблю поворчать. А тут был признателен. Как-никак праздник. Да еще день этот слишком уж памятный не только для всего нашего народа, но и для нашего экипажа. Ровно два года назад в этот день “Армения” взяла старт из порта Валенсия. Было рассчитано все до мелочей. К декабрю 2009 года должны были, не без Божьей милости, подойти к мысу Горн. Но, как известно, судьба распорядилась иначе. Именно в ту пору нас постигло горе. Заболел наш легендарный кок Самвел Саркисян. И вот после звонка Арсена я решил запланированный, на мой взгляд, необычный репортаж посвятить Самвелу. Он ведь очень любил этот праздник. Помнится, в тот день в Валенсии Самвел готовил праздничный завтрак и даже произнес речь, с самого начала подчеркнув, что в первую голову обращается к нашей молодежи — Мушегу и Вагану. И добавил: “Не мешает об этом знать и другим”. Суть речи сводилась к тому, что, по мнению кока, чуть ли не весь наш народ довольно часто ошибочно считает 28 мая днем независимости. “Надо вбить всем в мозги, — говорил он, — что сегодня мы отмечаем день республики”. Все молча слушали. Тема-то серьезная — национальный праздник. И вдруг самый юный на борту свежеиспеченный боцман Мушег выразил вслух свою точку зрения: “А разве создание республики не означает, что есть уже независимость?” Вся кают-компания засмеялась и зашумела. И мудрый кок с высоты своего длинного роста и солидного возраста, заохав по-стариковски, выпалил: “Э-э, Мушег-джан. Скажу я тебе печальную правду: мы, если призадуматься, даже при Тигране Великом не были независимыми. И не только государство. А каждый из нас. Вот, например, я. О, как я завишу от Арика, нашего кассира. Каждый раз, когда покупаю продукты, потом как зеницу ока храню всякие чеки и квитанции и даже переписываю их в специальный журнал”. Тут кто-то сказал, что мы все зависим от погоды, кто-то — от мобильного телефона, а вот всегда тихо говорящий Гайк громко и безоговорочным тоном произнес: “От Бога мы зависим, от Бога”.
И все же в тот день праздник у нас состоялся. Впервые в нашей истории началось кругосветное плавание, да еще по маршрутам спюрка. И ведь это могло быть только при независимости Армении. Уж я-то знаю, что и как было в прежние времена. Нельзя было даже мечтать о кругосветке.

В это праздничное утро я рад, что вновь, благодаря ее величеству памяти, к нам пришел наш кок, наш Самвел. Вспомнил, как он гордился тем, что его сын, двухметрового роста Давид, начал служить в армии именно в Арцахе. Самвел часто бывал в каких-то раздумьях (дом, быт, будущее сына), но при этом ничего не могло помешать ему, согнувшись в три погибели, как на “Киликии”, так и на “Армении” стоять у качающейся на шарнирах газовой плиты. Я не раз обращал внимание на то, как Самвел смеялся, а глаза у него, как у Мгера Мкртчяна, оставались грустными. Потом он скажет мне, что внутри, не в теле, а в душе, неспокойно было в последнее время. Говорил о некоем своем открытии, которое назвал “чувством смерти”. При этом добавлял, что нигде никакой боли не чувствует. Но вот, когда говорил о сыне, то улыбался, и улыбались глаза тоже.
На последнем этапе эпопеи “Киликии” я вылетел в Ереван, чтобы организовать строительство трейлера для переброски “Киликии” по суше из Поти домой и, улучив момент, полетел в Арцах. Там я, естественно, посетил Самвелова сына в войсковой части. Сделал снимок мобильным телефоном. Сразу, как только вернулся на борт, дал ребятам телефон, и они распечатали снимок Давида в военной форме. Этакий красавец-геркулес. Положил снимок на кровать отца. Мы собрались в большом кубрике и прикинулись, будто каждый занят своим делом. Всем хотелось увидеть реакцию кока. Позвали Самвела. На сероватом одеяле лежал цветной снимок. Самвел увидел его, вылупил глаза, на мгновение остолбенев. Медленно протянул руку и осторожно взял снимок. Все мы думали, что будет смеяться, радоваться. Самвел прижал страничку машинописной бумаги с портретом сына к груди, улыбнулся. Догадался, что все внимательно следят за ним. Засмеялся. Начали хохотать и мы. Потом подошел ко мне, и мы обнялись. Глаза у него были счастливые. Не раз мы видели у него счастливые глаза. После окончания плавания на “Киликии” по семи морям вокруг Европы, по традиции, весь экипаж поехал в Арцах. Это был последний год службы Давида. Я попросил министра обороны Арцаха Сейрана Оганяна предоставить Давиду отпуск на два дня. Готовили к сюрпризу, о котором знали все, кроме отца. В гостиничном номере, где должен был остановиться Самвел, за час до того как начали оформлять бумаги, вошел Давид и присел на краешек кровати лицом к двери. Ничего не подозревавший отец открыл своим ключом дверь, зашел. …Только через минуту мы услышали громкие, счастливые возгласы. Я зашел первый и увидел удивительную по своей какой-то мощной красоте картину. В центре комнаты стояли двое мужчин очень высокого роста, крепко обнявшись. Лица отца не было видно. Оно было закрыто плечом высоченного сына. Самвел чуть наклонился в сторону. Я увидел все те же счастливые глаза, которые видел так редко.
Я не раз говорил о том, что Самвел умирал мучительно долго. Писал и о том, что, когда по телефону узнали о том, что ситуация фатальна, что метастазы не только в печени, что такое бывает, когда процесс проявляется неожиданно и что, увы, речь идет о неизбежности, то было принято решение прервать экспедицию.
Это было непростое решение. Экипаж понимал, в какой сложнейшей ситуации все мы оказались. Это же не просто некий перерыв, некий перекур. Это значит — все придется начинать сначала, все организационные процессы. Однако мы приняли решение, которое могли и не принять. В морском аспекте оно не имело альтернативы. И скажу, больше всего осознанно переживал сам кок Самвел. Он предвидел шушуканье в общественном мнении, которое в разных кругах было, естественно, неоднозначно. Мы часто посещали Самвела, видя, как он буквально тает на глазах. Да еще, как это бывает в таких случаях, невесть откуда появлялись знахари, которые, радуясь бессилию медицины, спекулируя психологической ситуацией, предлагают свои панацейные методы лечения за баснословные деньги. Тоже ведь страшная проблема, о подробностях просто не хочется говорить.
Несколько раз Самвел просил родных и близких оставить нас наедине, а в последний раз попросил весь экипаж, и мы слушали его поистине философские исповеди. В них была любовь к семье, к экипажу, к Родине. И всякий раз он настоятельно требовал, умолял, чтобы мы не ждали, как он говорил, неизбежного конца, и срочно полетели бы в Буэнос-Айрес, где нас ждала осиротевшая “Армения”, которую он так любил.
Готовились мы к вынужденному второму этапу кругосветки ровно сорок дней. Начали готовиться на следующий день после смерти нашего Самвела. Отца Давида. Он очень любил, когда его так называли. Двадцать второго ноября 2010 года мы отметили сороковины Самвела, на которых присутствовал уже новый кок. На следующий день, двадцать третьего ноября, вылетели в Буэнос-Айрес.
…У каждого из нас в каюте висят портреты наших матерей. Перед прощанием с судном Самвел снял с полки портрет своей матери, Маро. Он знал, что уже не вернется на борт “Армении”. В первый же день на место матушки Маро мы поставили портрет ее сына, который теперь всегда будет с нами. Всегда.
Индийский океан