Он осмысливал радость жизни и утверждал ее как большой художник

Архив 201721/03/2017

Ушел из жизни замечательный человек, Народный художник Армении, профессор Академии художеств Анатолий Григорян. Он совсем недавно отметил 75-летие. Его любили, а близкие называли Толиком. Его картины – самобытная грань нашего искусства, последние работы предвещали новый этап в творчестве. К сожалению, не случилось. Трудно представить, что ироничного, остроумного Анатолия уже нет. Одно утешение: остались его картины и останется память о нем. Навсегда…

 

 

Анатолий Григорян работал в спартанской мастерской. Ничего лишнего. Никаких антикварных вещей, минимум предметов. Только краски, кисти, холсты, бумаги. То, что нужно для жизнедеятельности художника. Даже своих работ неприличный минимум. “Мешают”, — философски кратко замечал он.

Анатолий не был подвержен моде, она для него как бы не существовала. Однажды став живописцем и начав работать в области сюжетной картины, он так и не изменил своему пристрастию. Конечно, это не означает, что он себя ограничил. Он писал и натюрморты, и пейзажи, но львиная доля энергии и вдохновения приходилась на долю картин-композиций, которые в последнее время для многих являются жанром неактуальным. Гюмриец Толик — человек, обладавший от природы юмором, как-то вспоминал, как он оказался за границей, в компании с концептуалистами и прочими остросовременными художниками. Пока авангардисты лезли из кожи, предлагая людям свой актуальный товар, — отмалчивался. Когда дело дошло до кошельков, клиенты купили именно его живопись.

Он работал серьезно и спокойно, невзирая на художественные бури и суетную разноголосицу мнений. Собственно, что было доказывать и кому? Ведь каждому свое: одному нравится живопись маслом, другому — горка песка с воткнутой в нее бараньей костью. Доказывать свою эстетическую правоту Анатолий не считал нужным, говорил, что это безделица и глупость. Он прошел путь большой и относительно ровный. Не дергался, не бросался из крайности в крайность, но и не медлил. По примеру мудрых китайцев “поспешал медленно”. Очень скоро, отставив тематическую картину как средство отображения советских идеалов, он нашел свою живопись, красочную, радостную и лирическую. Он делал то, что умел, что любил.

В его мастерской кроме белых стен всегда была одна художественная доминанта: редкой красоты карпет. Именно он казался истинным образцом для подражания, причем не назойливым, а нейтральным, своим, от земли. Толик никогда не ударялся в потусторонние размышления. Жизнь и мир представлялись ему в виде кадров, которые он выстраивал и красиво переносил на холст. Никогда не пугался ярких красок, всегда и с

удовольствием их использовал. Между тем ни одна из его картин не режет глаз и не “светофор”. Анатолий умудрялся балансировать на линии золотой середины.

Большая часть его живописного творчества — это картины-новеллы. Они имеют зафиксированную ситуацию — кадр, но не имеют определенного начала и завершения — что было и будет и как будет, оставались загадкой автора, которую он передавал зрителю. Как правило, действие картин развивается на фоне пейзажа, до конца недоговоренного. Иногда кажется, сначала рождался пейзаж как образ земли и только потом он обретал своих обитателей. “Я не знаю, как это происходит. Что бы я ни делал, всегда появляется потребность вписать фигуру”, — говорил он.

Мажорная и изысканная живопись Анатолия Григоряна имела свои источники, среди которых несколько неожиданная любовь к испанцам. Рибера, Сурбаран, Веласкес – он так и не смог объяснить, почему они близки ему по духу. Да и важно ли? Испанцы в сочетании с гюмрийским видением мира дали неожиданный результат, и картины его всегда привлекают взоры, прежде всего благодаря живописным достоинствам.

Он работал эффективно и не суетясь, вдали от никчемных пиаровых забот. В этом он был совсем не похож на многих коллег по цеху (и не только), постоянно трубящих о подлинных и мнимых успехах. Вытянуть из Анатолия что-нибудь о собственном искусстве было почти невозможно. И в самом деле, стоило ли размыкать уста, когда обо всем говорит, и красноречиво, его живопись. Живопись в чистом виде, не озабоченная вымышленными или мертворожденными модными концепциями. Краски, кисти и холст — вот и вся концепция. А кроме того, беспрерывный мыслительный процесс, а вернее, импровизация на самому себе заданную тему. Он импровизировал в уме и наяву. “Независимо от себя, — говорил, — получается театр. Серьезно не задумываюсь. Даже эскизов не делаю”. И в самом деле, прекрасно обходился без эскизов. Правда, постоянно в минуты кажущегося “ничегонеделания” в любом месте, в урочное или неурочное время он чиркал карандашиком. Называл это телефонными рисунками. То ли сознательно, то ли подсознательно фиксировал идею, мысль, даже сюжет. Потом отцеживал. Такой вот нестандартный творческий метод.

Пейзажи Анатолий писал искрящиеся солнечным цветом и цветным светом. “Белые камни”, замеченные им на Севане, — россыпь радужных кристаллов. Или цветущий персик — розовый фейерверк под окном. Ну а “сцена-театр” Григоряна представляется красочным действом, разыгрываемым актерами и актрисами, акробатами, шутами, музыкантами и зрителями. Театр положений, осколки воспоминаний, фрагменты бытия.

Он был улыбчив и доброжелателен. Эти определяющие грани его натуры отчетливо видны в его картинах. Персонажи тоже улыбчивы, даже если им не очень весело. И задумчивы. Тонкой, неуловимой улыбкой-смешком он наделял едва ли не всех своих героев. Шутов и скоморохов, игроков в карты и актеров…

Похоже, художник не хотел вообще видеть драм и трагедий – чертовски надоело. Вообще не любил, не хотел нагонять тоску на зрителя. Каждому — свое. Он осмысливал радость жизни, ее цвет, звуки и даже запахи. Такая редкая живопись. Играют лютни и мандолины. Играют трубы и гармошки. Слышен гомон закулисья. Переговариваются артисты на сцене: обрывки какой-то неизвестной пьесы, хор поет. Чирикают птицы. Поскуливает собачка. А запахи!.. Пахнет театром. Пахнет праздником. Пахнет летним днем. Пахнет свежей ночью. Пахнет мокрыми купальщицами. Это тоже способ борьбы, но за сохранение красоты и радости, которые реально существуют. Так же, как и гармония человека и природы. Потому, наверное, он обживал свои картины, кроме людей, собаками (“Кошек рисовать не люблю. Собаки — другое дело. Особенно доберман-пинчеры. Очень красивые”.), птицами, даже сухопутными рыбами. Символика? “Случайно получается, — сказал он мне однажды, но, думается, хитрил. — Когда слишком все продумано, неинтересно”. Вот она, его правда. Анатолию хотелось, чтобы было интересно. И в жизни, и в мастерской, и в нарисованном мире.

Ему удавалось видеть жизнь, очищенную от скверны, реконструировать ее и предлагать зрителю. Он осмысливал радость жизни и утверждал ее как художник. Таким он и останется в армянском искусстве и в нашей памяти…