“Он был чист перед людьми и музыкой”

Архив 201029/07/2010

Завтра 70-летие со дня рождения выдающегося дирижера Давида ХАНДЖЯНА (1940-1981). Строгая критика называла его одним из лучших дирижеров Армении и всей советской страны. Целых семь лет Давид Ханджян был художественным руководителем и главным дирижером симфонического оркестра Армении и заслужил прижизненную любовь и славу.

Через год после его смерти композитор Авет Тертерян написал небольшой очерк о своем молодом друге, исполнителе и интерпретаторе многих своих труднейших произведений. Его слова сегодня представляются важными и актуальными, ибо именно высокое искусство и рыцарское ему служение — вот те важнейшие ценности, по которым будут судить о нашем времени. 

Говорить о Давиде Ханджяне — это говорить о себе, о своем творчестве, которое связано с его именем. Мы обрели друг друга. Обрели не сразу. Помнится, моя супруга Ирина как-то пришла с концерта Давида и заявила, что “нашла” мне дирижера: она почувствовала Ханджяна применительно к моей музыке. Я отнесся к этому заявлению спокойно и решил продирижировать своей Первой симфонией сам. Но все же на первую же репетицию привел тогда еще в общем-то начинающего, молодого музыканта. Моя дирижерская карьера длилась минуты три-четыре. Несколько раз я “ткнул” исполнителям вступления, и моя судьба была решена не в мою пользу. За пульт встал Давид Ханджян. И фактически, не зная еще партитуры, провел всю репетицию. И так четыре симфонии.
Четвертую я успел еще при жизни Давида посвятить ему.
Десять лет тесного сотрудничества… Он врос в мою музыку: сочиняя, я уже видел его жест. А здесь Давид наверняка сделает так и скажет… — что же? Говорил он разное. Спорили и ссорились, ссорились и мирились. Дружили и, не признаваясь друг другу, любили — я его, а он, думаю, меня. Жены ретушировали наши отношения, смягчали конфликты. А он спокойно коллекционировал мои записки, которые я, “возмущенный”, посылал ему домой, не желая с ним разговаривать.
Причина конфликтов была одна. Мне недоставало репетиций, а он считал, с чем я до сих пор не могу согласиться, что больше репетировать не надо… “Нужен успех? Успех будет”, — говорил он. И успех был. Оркестр, как мне казалось, половину нот не играл. Но успех был. И большой. Давид все брал на себя. Страшное напряжение на концерте: напряжены он, оркестр и, естественно, я, хотя мое напряжение уже никакого значения не имело. Я его благодарил под аплодисменты, порою бурные, а он лукаво улыбался: “Ну что?” Хорошо! Блестяще!” В нем была магнетическая сила, способная держать в напряжении зал.
Мне казалось, что для моей музыки у него был совершенно особый жест — и я ревниво реагировал, когда вдруг он проскальзывал не в моих сочинениях, Но это уже был жест Ханджяна, выработанный опытом, большой практикой, самобытный, своеобразный жест! Жест мыслителя. Скупость, строгость. Ничего лишнего. Никакого неоправданного движения рук. Спина Ханджяна за пультом казалась частью музыки. В ней, удивительно выразительной, ощущалась порода дирижера: осанка, стройность, изящество. Огромная взрывчатая сила. Большая мужская сила. И, пожалуй, самое редкое качество дирижера — погружение. Погружение в звук, его философское осмысление.

…Давид Ханджян был рожден дирижером и одарен той чудодейственной силой, которую извне приобрести нельзя; или она есть, или ее нет. Как это происходит — остается одной из нераспознанных загадок. Загадок тишины. И только дирижер, явившийся из этой тишины, может ее услышать. А слышал тишину Давид в совершенстве. Ему не было там скучно; он знал, про что она, эта тишина, он слышал в ней взрывы огромной силы. Это была всесокрушающая тишина, которую он обрушивал на слушателей, заставляя их с трепетом (если, конечно, они того хотели…) воспринимать происходящее. Порою в зале боялись шевельнуться, чтоб не потревожить дирижера и звуки, доносящиеся из-под его палочки. О, как нужен был ему чуткий и доверчивый слушатель, желающий вместе с ним унестись в мир звуковых состояний и желающий испытать воздействие на себе непонятной магии, исходящей от музыки. Тишина в зале — это, пожалуй, единственное абсолютное условие и для него, и для меня. И мы оба страдали, когда этого не бывало в той степени, в какой хотелось бы.
Сила художника Давида Ханджяна все больше и больше приближала к себе людей. Многие ему поверили. В залах на его концертах появилось немало молодежи. Это была победа… Много неприятностей доставила ему моя музыка. Недоумение и растерянность слушателей (в основном коллег) после Первой симфонии. Скандал после Второй. Про Третью ему говорили, что “такую можно написать за три дня…” “Четвертая канула в Лету”. И т.д. и т.п. Ханджян улыбался и, глядя вопросительно поверх очков, продолжал мало кому понятное дело.
…Он любил музыку, любил ее слушать. Причем с детских лет. Мать Давида — замечательная оперная певица, народная артистка СССР Татевик Сазандарян, отец — Акоп Ханджян, скрипач, а позднее общественно-творческий деятель. Это очень важно, когда человек с музыкой соприкасается уже в раннем детстве, когда сознание еще не довлеет над чувствами, а властвует более непосредственное ее восприятие. Если такое происходит, то навык подобного восприятия, в известной мере отключенного от реального мира, как это ни парадоксально, сохраняется в нем уже навсегда, как сохраняются в человеке равновесие, координация движений. Словами этого не объяснишь и просто так этому не научишь. В таком случае говорят: это врожденное, он наделен чувством слышать. Ханджян был наделен…
При всех реальных и естественных пристрастиях я не верю дирижеру, который хорошо дирижирует современную музыку и плохо — классику. Я не хотел бы, чтобы такой дирижер исполнял мою музыку. В нем наверняка будет заметно отсутствие традиции, которая живет в современном творчестве. Отсутствие духа красоты, великой культуры вечного. Ханджян любил вообще хорошую музыку в ее естественном развитии. Он был в прекрасных отношениях с классикой — Моцартом, Бетховеном; незабываемы его исполнения Шестой симфонии Чайковского, Пятой — Малера, произведений Вагнера, Рихарда Штрауса, Рахманинова… Сочинения Шостаковича сопровождали его творческое развитие. Был он в не менее прекрасных отношениях с музыкой последних лет и любил ее. Динамичный, темпераментный, напористый. Он был широк во вкусах. И во всем искал свою правду.
…Очень много физических и моральных сил отдавал Ханджян нашему оркестру, будучи его художественным руководителем и главным дирижером. “Хозяин!” Хозяйское отношение к коллективу и чувство государственного отношения к делу, ему порученному, — эти качества вместе уже на том этапе, на котором Давид оставил оркестр, дали блестящие результаты. Значительно — естественно, в лучшую сторону — изменился состав оркестра. Появилось много молодых исполнителей. Хотя, иногда добиваясь здоровой атмосферы, “хозяин” жертвовал хорошими музыкантами, не обладающими, однако, тем минимумом воспитанности, тем чувством коллективности и служения общей цели — служению большой музыке, без которых нельзя добиться высокого художественного результата. Самой большой наградой для Ханджяна была похвала в адрес оркестра, доброе слово, сказанное в адрес того или иного музыканта. Помнится, с какой радостью он воспринял мое желание устроить прием всему коллективу в связи с получением мною Госпремии Армении. И прием состоялся в живописном уголке за городом, на берегу озера… Давид был счастлив. Улыбался, смеялся. Он был столь естествен, что казалось, будто сливался с природой.
Музыканты его любили (за малым исключением). Это была на редкость сильная, яркая взаимная любовь-дружба, и, что, пожалуй, самое главное — доверие. И он никогда не подводил их, не изменял вере в хорошую музыку, не шел на творческий компромисс для достижения каких-либо личных благ. Никогда не думал о пользе для себя. Только для оркестрантов — они это знали, видели, ценили.
Ханджян был смелым руководителем. Об оркестре заговорили как об одном из лучших в стране. Строгие критики о нем писали добрые слова. Перед оркестром открывались большие перспективы гастролей по Союзу и за рубежом, и, конечно, только под руководством Давида Ханджяна. А его самого пресса уже зачислила в пятерку лучших дирижеров страны. Какие открывались перспективы! Но…

Давид ушел из жизни совсем молодым, в 40 лет. Это для всех нас стало страшным и неожиданным ударом. Осиротели все — композиторы, оркестр, слушатели. Не стало человека редкого таланта в редкой специальности. Дирижером надо родиться — так обычно говорят… Ханджян родился. Увы, сердце выдержало недолго.
Конечно же, в Армении были яркие дирижеры-симфонисты. На моей памяти это Михаил Малунцян — педагог Ханджяна, превосходный музыкант, сделавший много для развития симфонического исполнительского искусства; Оган Дурян — обладатель яркого, броского артистизма; умный, прекрасно чувствующий стили Арам Катанян, тяготевший больше к оперной музыке.
Думается, Ханджян вобрал в себя лучшие стороны своих предшественников. Плюс его оперативность в подготовке программ: 3-4 репетиции — концерт. И много-много концертов с разнообразными программами — от самых современных, как я уже писал, до великой классики. Дирижер-философ, способный к долгим и осмысленным погружениям в звуковую материю; где надо — спокойный, где надо — неистовый и дерзкий, но всегда на редкость красивый, отвечавший самым высоким эстетическим нормам. При этом ничего лишнего, показного. Никакой “игры” ни на сцене, ни в жизни. Он был кристально натурален. Он был чист перед людьми и музыкой. Таким ушел. И таким запомнится навсегда.
(С сокращениями)