Об армянском консуле, Асатуре и пользе записных книжек

Архив 200921/07/2009

Карибское море настроило начальника армянской кругосветки Зория БАЛАЯНА на мемуарную волну
Никогда не расстаюсь с записной книжкой. Ибо хорошо знаю, что с каждым днем все меньше и меньше, особенно деталей, останется в памяти. Не верьте, когда говорят, что, мол, вот выйду на пенсию и возьмусь писать мемуары.

Автор потрясших мое поколение в шестидесятых годах мемуаров “Люди, годы, жизнь” Илья Эренбург признался честно: “Мемуары можно писать, мудро списывая целые страницы из своих же собственных книг и записных книжек. Если же надеяться только на память, то это уже будет жанр фантастики”.
ВСЕСИЛЬНЫЙ КОНСУЛ
На моем веку у меня этих самых записных книжек было тысячи. Это не гипербола. Как-никак пишу и печатаюсь более полувека. Так что вполне могло накопиться их тысячи. Дело в том, что, находясь в дороге, имел при себе небольшие по размерам блокноты. Это, чтобы удобно было держать в кармане. Так было во время путешествия на лодках от Тихого до Атлантического океана, когда я писал “Голубые дороги”, на собаках по Камчатской и Чукотской тундрам — “Белый марафон”, на машинах и пешком по Армении, где действительно посетил за полгода все без исключения 1067 населенных пунктов и написал “Очаг”, по США и Канаде, где побывал в более чем ста пятидесяти городах и написал книгу “Дорога”, на паруснике “Киликия” по семи морям Европы, где написал целых три тома. Так что, думаю, и в самом деле наберется тысяча штук дорогих моему сердцу записных книжек, которым я так обязан и которыми так дорожу.
В водах Атлантики я завершил первую мою очень объемную записную книжку. Кончилась. На обложке вытеснена дата 2006 и написано “Армсбербанк”. Честно говоря, впервые обратил внимание. Это, наверное, в свое время подарил мне Миша Багдасаров. Кстати, я всегда у хозяев кабинетов выпрашиваю такие вот блокноты.
Начал перелистывать книжку и пришел не то в изумление, не то в ужас. Это сколько же там встреч, эпизодов, наблюдений, штрихов к портретам, живых мыслей, кратких биографий, оценок событий, которые не попали в репортажи и пропали бы навеки, если бы я их не зафиксировал. И больше всего меня заинтересовали конкретные люди, которые имеют в Армении конкретных родственников.
Вот живой пример. Как я уже рассказывал, мой первый блокнот я потерял вместе с дипломатом. А ведь там были записи, сделанные в Ереванском и Парижском аэропортах, да и в самом самолете. Потеряны первые записи, сделанные в Барселоне.
Нет барселонских записей, это значит нет имен людей, с которыми встречался. Значит, не смогу привести детали, связанные с судьбой главы барселонской общины Армана Маиляна, родом из аштаракского села Карби. Это он и его брат Ашот организовали встречу экипажа “Киликии” в 2005 году и экипажа “Армении” сейчас, когда перебрасывали наш груз поездом из Парижа. Организовали отправку экипажа в Валенсию. А под конец Арман спросил: “Что я еще могу сделать для “Армении?” Я засмеялся: “Если без кавычек, то многое должен сделать для Армении”. Он все-таки настоял на том, что хочет оставить память на борту “Армении”. Тогда я предложил подарить фотоаппарат. У нас, конечно, есть камера, но крайне нужна и вторая. Арман появился перед самым отъездом. Он подошел к Гайку и передал новый аппарат. Так что мы будем помнить наших карбинцев, будем, несмотря на то что потерян тот заветный блокнот.
…Готовясь отправить заполненный блокнот в долгий ящик, я все-таки решил напоследок внимательно полистать его. На первых страницах чаще всего встречается имя Мгера Бадаляна. Оказалось, он впервые видел меня в детстве. Это было в шамшадинском Арцваберде. В 1978 году во время путешествия по Армении я был дома у диспетчера-механизатора колхоза Эдика Бадаляна, отца Мгера. Тогда восьмилетний мальчишка запомнил меня, как сказал, с иссиня-черной бородой. И вот тридцать один год спустя он встречает меня в Валенсии, когда борода у меня уже пепельно-белая. Мгер был первым, кто встретил яхту, у которой еще не было названия “Армения”. Это было в марте. Мгер добился того, чтобы выделили в авторитетном яхт-клубе место для нас на три предстартовых месяца. С его помощью на бортах было написано “Армения”, были “высечены” тридцать шесть букв Месропа Маштоца, армянский крест, знак вечности. Это Мгер заказал всем членам экипажа белые и красные формы с надписями “Армения” на груди. Это он добился того, чтобы для торжественных проводов выделили причал в самом центре порта. Кто этот всесильный человек? Консул. Армянский дипломат. Мечтал стать профессиональным футболистом, но все время ловил себя на мысли, что хочет стать дипломатом. Благо ему легко давались языки. Семь лет работал в МИДе референтом, затем — атташе. Отправили в Рим третьим секретарем в армянском посольстве. Выучил итальянский. Вскоре выяснилось, что в Валенсии бурно растет армянская община и нужен консул. Вот и направили Мгера в Валенсию. Выучил испанский. Раз надо — значит, надо. Жена Марьям, два крохотных сына — Давид и Тигран.

АСАТУР
ИЗ ЛОРИ

Я понимаю, мои репортажи подчас превращаются в своеобразные очерки. Но это право редакторов — печатать или не печатать в таком виде. Мой подход другой. Когда еще повторится армянская кругосветка… Вот еще одна судьба, совсем другая. Работает в том яхт-клубе, где мы стояли три месяца, Асатур Мартиросян из села Лор, который дал нашему народу великого Амо Сагияна. Еще в начале года, каждый раз проходя мимо судов, стоящих у причала, шестидесятилетний Асатур обращал внимание на большую яхту с турецким флагом. И каждой раз он, все вздыхая, задавался вопросом: боже, неужели может быть такое, чтобы вот так однажды я увижу судно с армянским флагом?
Так вот этот самый Асатур Мартиросян не похож ни на кого из тех тысяч и тысяч армян, которых мне доводилось видеть за долгие годы познания и изучения спюрка. Никакого нытья, никакой закомплексованности, никакой излишней гордыни, никакого славолюбия. Я приведу запись, сделанную в блокноте. Слово в слово: “Седой, розовощекий, с добрыми глазами. Не расстается с улыбкой. Но глаза грустные. Не знает, как выразить свое счастье от того, что свершилась его мечта: “судно с армянским флагом на том самом причале”. Он горд за свою причастность к этому событию. Я попросил рассказать о том, как он попал в Испанию. Он начал с ходу, словно был готов к такому вопросу:
— Я никогда в жизни ни на кого и ни на что не жаловался. Образования никакого. К учебе вообще не тянуло. Наверное, таким, как я, легче всего давалась жизнь при советской власти. Работай не работай — с голоду не умрешь. Но вот все вдруг резко изменилось, и выяснилось, что действительно могу умереть с голоду. Я еще ничего. Но тут дети. Трое. Три дочери. На дворе девяносто шестой — ни сна, ни покоя. Старшая дочь вышла замуж. Прекрасный парень. Карабахскую войну от звонка до звонка прошел. Тоже без работы. Я знал, что могу быть только чернорабочим. Но какой чернорабочий в Зангензуре! Вот и собрал всех: жену, троих дочерей, зятя, предварительно продав дом, и отправился в Россию, и оттуда, в 2000 году, — в Испанию. Ни слова никто из нас не знал по-испански. В аэропорту какие-то чиновники увидели, что вреда и зла от нас не будет, связались с Красным Крестом. И началось. Двенадцать часов кряду все мы у какого-то хозяина чистили лук. Если бы вы знали, что это такое. Тонны лука! Руки у всех были в нарывах. Но мы терпели. Это у нас у всех с детства — не хныкать, не ныть. По крайней мере зарабатывали на кусок хлеба. В день по четыре евро. Как мы радовались! Одно было известно: не дай бог заболеешь, сдашься, опустятся руки. Бог миловал. Приноровились к аду. Пошли на повышение: стали чернорабочими на строительстве. И вот уже семь лет в этом порту. Я даже не знаю, как назвать мою работу. Не то чернорабочий, не то мальчик на побегушках. Но учитывая, что я не чураюсь никакой работы, а тут по мелочам — тысячи дел, вот и пришелся начальству по душе. Везде успеваю. Ценят, уважают и оплачивают. На борту “Армении” чувствую себя счастливым. Хочу привести моих трех внуков, жену, двух дочерей и зятя, и тогда мы все сфотографируемся на фоне армянского флага…
— Ты же сказал, что у тебя три дочери…
Асатур как-то сник, опустил голову и тихо сказал:
— Дочь моя не с нами. Она в другом городе. Замужем за испанцем.
— Что ты, Асатур, все улыбаешься, а глаза-то грустные.
— А как тут не грустить. В Зангезуре боялся, что не смогу детей поставить на ноги, боялся потерять их. Перебрался сюда. Детей поставил на ноги, а теперь боюсь внуков потерять. По ночам не сплю, думаю вернуться бы назад, — он замолк, словно ком застрял в горле. Посмотрел по сторонам и неожиданно, поменяв тему, бодро продолжил, — пойду-ка я к Самвелу, он сказал, что не могут найти куска трубы, да и кок сказал, что не могут газовый баллон достать. Я, кажется, нашел все.
На причале остановилась машина. Первыми шумно повыскакивали празднично одетые дети. Внуки Асатура. За ними взрослая женщина, мужчина средних лет. Они несли на руках коробки, подносы, пакеты. Аппетитно запахло чем-то армянским с испанским привкусом. Время было обеденное. Асатур и это рассчитал тоже.
…Нет, пожалуй, я все-таки свой увесистый блокнот не отправлю в долгий ящик. Я должен время от времени возвращаться к записям, за каждой из которых мне видятся будни “Армении”, прочитываются мысли о звездах, волнах и доме, вспоминаются судьбы наших соотечественников, современников, соседей по эпохе.
Зорий БАЛАЯН